Как нам известно, сделанные Фустом капиталовложения должны были вот-вот окупиться, особенно большая ставка делалась на получение дохода от издания Библии. Но это мы говорим, оглядываясь на прошлое: когда Фуст совершал этот поступок и даже во время судебного разбирательства, у него не было гарантий, что он вообще когда-нибудь что-то получит. Его деньги ушли, прибыли тоже не было. Он находился в яме, которая становилась все больше. Фуст терял терпение, ему нужно было гарантировать и контролировать приток денег. Они с Гутенбергом были не близкими друзьями, а деловыми партнерами. Фуст сделал то, что он считал необходимым, а Гутенберг, следует отдать ему должное, не просил дополнительного времени. Он знал правила, знал, что закон не на его стороне и что ему некого винить, кроме самого себя.

Для полноты картины не хватает фактического результата, и нам следует его найти. По сути, сумма, которую должен был выплатить Гутенберг, не имеет значения, потому что он не мог ничего заплатить. Формально все оборудование наверняка было отдано под залог Фусту. Он хотел вернуть свои деньги и контролировать прибыль. Полученная им сатисфакция очевидна: он получил второй цех с прессами и продукцией – Библией, – и с того времени начал вести дела самостоятельно.

Являлся ли этот поступок местью? Я бы сказал, что он был продиктован прагматизмом. Это, в конце концов, бизнес, а бизнес не подразумевает мести. Фуст мог потребовать большего и попытаться завладеть всем бизнесом. Но они, очевидно, достигли соглашения: Гутенберг сохранил за собой Гутенбергхоф с его единственным прессом и трудовыми контрактами (и, возможно, литерами 42-строчной Библии, судьба которых все еще остается загадкой), а Фуст, по доброте душевной, вернув свои деньги, позволил Гутенбергу получить его долю от продаж Библии. Таким образом, Фуст не был законченным мерзавцем.

Так на волне успеха Гутенберг утратил контроль над своим творением, а Фуст стал главным книгопечатником Майнца.

Глава 8

Колофон

Фуст покинул рефекторий монастыря Босоногих Братьев, став единоличным собственником цеха в Гумбрехтхофе и получив все права на детище Гутенберга – 42-строчную Библию. Он также мог столкнуться со следующей проблемой: производство принадлежало ему – вместе со всеми прессами, пергаментом, чернилами и бумагой, – но какая от него польза без команды специалистов, которая бы им управляла? Но в действительности такой проблемы не возникло, так как судебный процесс длился несколько месяцев и у Фуста было время, чтобы все спланировать. Во время слушаний он завербовал самого ценного помощника Гутенберга, Петера Шёффера, сделав ему предложение, заключавшееся, по сути, в следующем: у твоего шефа проблемы – он задолжал денег и не может заплатить. Ты понимаешь, чем закончится этот судебный процесс и не хочешь остаться без работы, а я не хочу остаться без специалиста-книгопечатника, поэтому, если решение суда оправдает наши ожидания, цех в Гумбрехтхофе твой, мой мальчик. Что-нибудь подобное должно было иметь место, так как Петер Шёффер присутствовал на последнем слушании дела в качестве независимого наблюдателя, а не свидетеля со стороны Гутенберга.

Шёффера не нужно было долго убеждать, так как он был больше близок к Фусту, чем к Гутенбергу. Когда умер отец, Петер был еще совсем юным и Фуст усыновил его. Фуст воспитывал Петера, помог ему окончить Эрфуртский университет (где, возможно, учился и Гутенберг) и отправил его в Париж, где тот стал писцом, возможно, планируя сделать карьеру в Церкви. Около 1452 года Петер вернулся в Майнц или же его привез туда Фуст, чтобы сделать помощником Гутенберга, – ведь, будучи каллиграфом, гравировщиком и рисовальщиком, он являлся отличной кандидатурой на эту должность. Талантливый, амбициозный, но склонный к жестокости, он великолепно дополнял мастерство и технические навыки Гутенберга, а также коммерческую хватку Фуста. Все эти качества во многом помогли Петеру. Впоследствии он женится на дочери Фуста Кристине, унаследует дело и станет первым международным книгопечатником и торговцем книгами.