Читаем Инженю полностью

Инженю не без содействия Ретифа приготовила бланшированную капусту, которую колбасник с улицы Бернардинцев щедро нафаршировал сосисками, тонкими ломтиками шпика и вкусными хрустящими шкварками свеже-посоленной свинины.

Полпинты вина в бутылке, вода в расписанном цветами фаянсовом кувшине, суп из капусты с солониной, половина восьмифунтового каравая белого ноздреватого хлеба с золотистой поджаристой корочкой, фрукты, бережно уложенные на виноградных листьях в ивовой корзиночке, — таков был обед, заурядность которого не лишена была изысканного вкуса.

Они уже налили себе супа в фаянсовые тарелки, расписанные такими же цветами, что и кувшин, когда на лестнице послышались шаги, затем отворилась дверь и появился кюре Боном.

Он вошел с веселым, приветливым выражением на добром лице и поздоровался с Инженю, сразу предложившей гостю свой стул.

Но кюре уже пожимал руку Ретифа.

— Господин кюре, — слегка смутившись, начал Ретиф, — суп честного человека в рекомендациях не нуждается; мы приступаем к обеду, к тому же сегодня не пятница.

— Благодарю, — ответил кюре, — благодарю вас, мой дорогой господин Ретиф.

— Пообедайте с нами, господин кюре, — нежным голоском попросила Инженю.

— О милая моя мадемуазель, поверьте, я никогда не заставляю себя упрашивать, — сказал кюре.

— Я прекрасно понимаю, что обед не Бог весть какой, — с улыбкой продолжал Ретиф.

— Вовсе нет, что вы! — воскликнул кюре, принюхиваясь к воздуху, насыщенному ароматом супа. — Наоборот, суп дивно пахнет, и мне придется прислать к вам мадемуазель Жаклин, чтобы она разузнала у вас, как его готовить.

— Ну что же, господин кюре…

— И, кстати, я уже отобедал, — добавил Боном.

— О господин кюре, не лгите, — с улыбкой возразила Инженю. — Прошлый раз мой отец приходил к вам в половине первого, но вы еще не садились за стол! Тогда вы сказали ему, что обедаете после часа, а сейчас на часах семинарии пробило полдень.

— Хорошо, я лгать не буду, прекрасная мадемуазель, — улыбнулся в ответ кюре, — поскольку вы так мило упрекаете меня.

— Что вы!

— Я действительно еще не обедал.

— Быстро прибор! — воскликнул Ретиф.

— Нет, нет…

— Но…

— Нет, еще раз благодарю вас, господин Ретиф, но обедать с вами, по крайней мере сегодня, я не буду…

— По какой причине?

И Ретиф сделал шаг в сторону кюре, тогда как Инженю отошла назад.

— Дело в том… — замялся Боном.

— Ладно, договаривайте, — попросил Ретиф.

— Дело в том, что я пришел не один.

— А-а! — откликнулся Ретиф.

— Вот в чем дело! — воскликнула Инженю, нахмурив брови.

— Так кто же с вами? — поинтересовался Ретиф.

— Видите ли, он там…

— Где?

— Я оставил его на лестнице…

— Тогда пусть войдет! — сказал Ретиф.

— Я оставил там благодарного человека, господин Ретиф.

— Вот как! — заметил романист.

Ретиф все понял.

Инженю тоже, ибо она промолчала.

— Я оставил там сердце, переполненное радостью и преисполненное горьких сожалений.

— Да, понимаю… Это господин Оже, не правда ли?

— Это он.

У Инженю вырвался вздох, похожий на жалобный стон.

Это очень обеспокоило кюре.

— Несчастный был у меня, — продолжал Боном, — когда вы прислали мне счастливую новость, и умолял, чтобы я позволил ему пойти со мной к вам!

— Ну и ну, господин кюре! — растерялся Ретиф.

— Даруйте ему эту последнюю милость, друг мой… Неужели вы не простили его?

— Конечно, простил; но, господин кюре, вы должны понимать…

— Разве вы таили в мыслях какие-либо оговорки, даруя ваше прощение?

— Нет, разумеется, однако…

— Превозмогите свою слабость, будьте милосердны до конца: не храните в душе злобы, что переживает прощение и разрушает его благотворное влияние.

Ретиф повернулся к дочери.

Инженю, невозмутимая и непроницаемая, стояла, потупив глаза.

Писатель, растроганный пылкой просьбой кюре, еще не дал своего согласия, а великодушный священник уже раскрыл дверь и впустил мужчину, который, обливаясь слезами, в смятении бросился к ногам Ретифа и Инженю.

Кюре тоже расплакался; Ретиф растрогался, а Инженю испытала боль, подобную той, что причинило бы холодное и острое лезвие ножа, вонзающегося прямо в сердце.

Боль эта выразилась в крике: увидев у своих ног Оже, Инженю не смогла сдержаться.

Оже — он долго и искусно готовил оправдательную речь — доказывал собственную невиновность с безупречной выразительностью; он был красноречив и убедил Ретифа.

Люди с воображением никогда не способны набраться опыта, ибо слишком зримо они видят то, о чем мечтают, чтобы суметь разглядеть то, что у них перед глазами.

Инженю, воспользовавшись этими умиленными восторгами, попыталась ясными глазами невинности взглянуть на человека, едва не погубившего ее столь роковым образом.

Оже нельзя было назвать безобразным — внешность у него была скорее заурядная, чем некрасивая; в физиологии многие достоинства могут представлять собой недостаток, подобно тому как многие недостатки способны создавать своеобразную красоту, особенно такую, что именуют характерным обликом.