Читаем Инженю полностью

Подобно врачам, священники немного физиогномисты; следует признать, что даже в спокойные времена мы обращаемся к пастырям лишь тогда, когда нам без этого совершенно не обойтись, так что у священников выработалась привычка и способность заранее задавать себе вопрос, какой услуги пришел просить у них человек.

Аббат Боном, определив по его внешности, что человек этот из простонародья и сильно смущен, снова сел на скамью, повернул к нему свой нос, отягощенный большими очками, и, решив держать пришедшего мужчину на почтительном расстоянии от себя, обратился к нему со следующими словами:

— Итак, сударь… Что вам от меня угодно?

Человек остановился; было заметно его притворное или настоящее волнение: в дрожащих руках он мял шляпу.

— Плохое лицо! — прошептал аббат Боном. — Плохое!

И он забеспокоился, услышит ли мадемуазель Жаклин, его горничная, если он ее позовет, и ответит ли на зов.

Человек прекрасно понял, какое впечатление он производит, и напустил на себя еще более смиренный вид.

— Господин кюре, — пробормотал он, — я пришел сделать вам одно признание.

«Вот оно что! — подумал Боном. — Он вор, за ним гонятся… Дело дурное!»

— Сударь, — возразил он, — священник — не нотариус; он не принимает признаний, а выслушивает исповеди.

— Именно эту милость я и желаю получить от вас, господин кюре. Не угодно ли вам позволить мне исповедоваться? — спросил растерянный человек.

«Черт бы побрал этого нахала! — подумал кюре. — Я так приятно отдыхал после обеда, когда он явился…»

— Но, позвольте, милостивый государь, исповедь — очень серьезное дело, — вслух сказал он, — ее в саду не принимают. Подождите, пока я буду в церкви, в исповедальне, а там посмотрим…

— В таком случае, господин кюре, позвольте мне спросить, когда вы будете в исповедальне.

— Завтра, послезавтра…

Человек в отчаянии затряс головой и воскликнул:

— О, я не смогу ждать до тех пор!

— Сожалею, сударь, но на сей счет я придерживаюсь тех правил, что сам себе поставил. Я исповедую утром, с восьми часов до полудня, и никогда позже, только в случае крайней необходимости.

— Уже слишком поздно, господин кюре, слишком поздно! Мне необходимо отпущение грехов сейчас.

— Я вас совсем не понимаю, — с тревогой сказал Боном.

— Однако понять это очень просто: перед смертью мне необходимо получить отпущение грехов.

— Дорогой мой друг, позвольте вам заметить, что вы отнюдь не выглядите человеком, которому грозит смерть.

И кюре заерзал на своем сиденье из дерна, все более тревожась тем, какой оборот принимает это дело.

— Но именно это и случится примерно через час, господин кюре.

— Почему же?

— Потому что, получив отпущение грехов за мое преступление…

— Значит, вы совершили преступление, в котором хотели бы признаться на исповеди?

— Гнусное преступление, господин кюре!

— О, неужели? — воскликнул Боном: его волнение по-прежнему возрастало.

И кюре стал озираться, чтобы выяснить, какими в случае опасности он располагает возможностями для защиты или бегства.

Но человек продолжал, не обращая, казалось, внимания на робкие меры предосторожности, принимаемые кюре:

— Преступление, после которого я больше не могу жить; после него мне необходимо, по крайней мере, получить у священника отпущение грехов, чтобы я смог предстать перед Богом с более спокойной совестью.

— Но здесь вы вступаете на невозможный путь, — возразил кюре.

— Почему?

— Я не могу позволить вам покончить с жизнью.

— О, не позвольте мне этого! Не дайте мне этого сделать! — вскричал тот с улыбкой, сковавшей священника ужасом.

— Если я не помешаю вам покончить с собой, то окажусь слабее дьявола, который вселился в вас! Под дьяволом я разумею злой дух, ведь, надеюсь, — улыбнулся он, хотя и был сильно испуган, — вы не думаете, будто я способен верить в дьявола, словно церковнослужитель средних веков, хотя все-таки Писание говорит о Diavolus[26]; все священные книги упоминают дьявола, посему, как бы там ни было, я, веря в дьявола, всего лишь исполнял бы свой долг.

— Однако вы предпочитаете не верить в него! — ответил мужчина с кротостью, не лишенной иронии.

— Каждый мыслит по-своему, друг мой.

— Несомненно, господин кюре, у вас свои мысли, у меня свои, особенно одна, состоящая в том, что я, получив отпущение грехов, брошусь в Сену, которая видна в конце улицы.

— Но, милостивый государь, я не могу отпустить вам грехи, если вы лелеете подобные замыслы, — ответил кюре, — самоубийство — это смертный грех; само ваше желание убить себя уже греховно: вы не вправе уничтожить то, что сотворил Бог.

— А вы вполне уверены, что меня сотворил Бог, господин кюре? — спросил грешник с тем насмешливым сомнением, какое он один раз уже проявил.

Кюре посмотрел на того, кто задал ему этот вопрос; потом, как человек, чей разум делает огромную уступку вере, пояснил:

— Я обязан в это верить, подобно тому как я верю в дьявола, ибо сказано в Писании, что Бог создал мужчину и женщину… Поэтому я вам и повторяю, что если вы покончите с собой, то умрете в состоянии смертного греха; это дело серьезное, особенно если учесть, что ваша совесть уже отягощена преступлением, как вы говорите.