Его интерес казался совершенно искренним. Он был бесцеремонен, как бесцеремонны все сильные мира сего. Его обещания помочь мне тоже выглядели искренними. Я сказал: конечно, разумеется, когда только ему будет угодно, и это был конец вечера. Он проводил меня через сад, припорошенный тонким слоем снега, под сиянием огромной, тусклой медно-рыжей луны. Когда мы вышли из дома наружу, меня охватил озноб — было гораздо ниже нуля.

— Вам холодно? — с вежливым удивлением осведомился хозяин. Для него, разумеется, это была ласковая и теплая весенняя ночь.

Уставший и подавленный, я ответил ему:

— Мне холодно с того самого дня, когда я высадился на этой планете.

— Как вы ее называете, эту планету, на вашем языке?

— Гетен.

— Вы не дали ей своего названия?

— Первые исследователи назвали ее Зима.

Мы остановились под аркой узкого проема в стене, окружающей сад. Снаружи дворцовые здания выглядели, как сплошная темная заснеженная масса, то тут, то там освещенная на разной высоте золотистыми бойницами окон. Стоя под узкой аркой, я посмотрел вверх и спросил себя, был ли и этот замковый камень поставлен на костях и крови. Эстравен попрощался и вернулся обратно в дом. Он никогда не был излишне словоохотлив при встречах и прощаниях. Я ушел через тихий дворцовый двор и узкие улочки Дворца, скрипя сапогами по свежевыпавшему и сияющему в свете луны снегу, и по глубоким ущельям городских улиц добрался домой. Было мне холодно, чувствовал я себя неуверенно, со всех сторон окруженный вероломством, одиночеством и страхом.

2. Страна в сердце метели

Рассказчик неизвестен. Записано во времена правления Аргавена VIII

Около двухсот лет тому назад в очаге Шат на Бурном Пограничье Перинг жили два брата, которые заключили между собой кеммер. В те времена, так же, как и сейчас, родные братья могли вступить в кеммер между собой, но только до тех пор, пока кто-нибудь из них не родит ребенка. После этого им полагалось разойтись, и поэтому им нельзя было заключать брачный союз на всю жизнь. Однако так все и случилось. Когда один из них забеременел, глава Шата приказал им разорвать брак и никогда больше не встречаться в период кеммера. Услышав это распоряжение, один из них, тот, который носил в себе дитя, впал в отчаяние, и, не желая слушать ни советов, ни утешений, раздобыл яд и покончил с собой. Тогда жители очага обратили свой гнев на второго брата и изгнали его из очага и из домена, возлагая на него позор самоубийства. А поскольку он был изгнан и его история опережала его повсюду, никто не хотел его принимать, и через три дня традиционного гостеприимства его отправляли дальше как изгнанника. Так он бродил с места на место, пока не понял, что нет для него жалости в его собственной стране и что его преступление никогда не будет ему прощено[2]. Как человек молодой и жизнью не закаленный, он никак не мог примириться с тем, что нечто подобное может произойти. Когда же он убедился, что именно так и есть, он возвратился в Шат как изгнанник, стал в дверях внешнего очага и обратился к своим бывшим сородичам со следующими словами:

— Теперь я лишен лица. Никто не видит меня. Я говорю — и никто не слышит меня. Я прихожу — и никто не приветствует меня. Нет для меня места за столом, еды на столе, постели, на которой я мог бы отдохнуть. Но у меня все еще есть моя имя — Гезерен. И это имя я бросаю на ваш очаг, как проклятие, а с ним — и мой позор. Сохраните их для меня, а я, безымянный, пойду искать свою смерть.

Тогда некоторые повскакивали со своих мест с громкими криками и хотели его убить, потому что убийство бросает меньшую тень на дом, чем самоубийство, но он убежал от них и поспешил на север в сторону Льда быстрее, чем его преследователи. Они, удрученные, вернулись в Шат, а Гезерен шел дальше и через два дня дошел до Льда Перинг[3].

Следующие два дня он шел дальше на север по Льду. У него не было с собой ни еды, ни укрытия, кроме одной шубы. А на Льду нет ни растений, ни животных. Был это месяц сусми, и как раз время первых больших снегопадов. Он шел один сквозь метель. На второй день он почувствовал, что теряет силы. На вторую ночь он вынужден был лечь и отдохнуть. Утром он обнаружил, что отморозил руки и ноги, хотя и не мог снять сапоги, чтобы осмотреть ноги, потому что руки его не слушались. Он стал ползти, опираясь на локти и колени. У него не было никакой причины делать это, потому что ему было все равно, умрет ли он здесь или чуть-чуть дальше, однако что-то толкало его на север.

Через некоторое время снег перестал идти и ветер стих.