Читаем Иные песни полностью

Убью Змею, убью ее. Усмехнулся в усы, проходя мимо хоррорных. Теперь она — моя добыча; не сбежит. Скажу ему, что мне так или иначе нужно удалиться в Александрию. Он не может мне запретить. Не догадается, не имеет права догадаться. После будет меня благодарить. Да даже если и не будет — я обязан ему этой услугой. На мне долг. Манат, Аллах, Ормазд, даруйте мне спокойствие и силу. Он постучал. Старый Портэ впустил его внутрь. Лунницы подле Бербелека не было. Вместе с капитаном, Оттоном Прюнцем и Хайнемерль Трепт тот склонялся над раскрытыми навигационными атласами. Трепт что-то писала в своем дневнике пилота, даже не глянула на нимрода. Тот почувствовал, как вспотели его ладони, — но в их присутствии это было нормально.

— Эстлос.

— Позволь-ка, — кивнул ему стратегос.

Они отошли под кормовой эркер. Окна и двери раскрыты, теплое свечение сумерек вливалось в каюту, но, когда они встали в проходе, тени их нарушили порядок света и сумрака. Кто-то крикнул дулосу, чтобы тот зажег лампы. Стратегосу пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о фрамугу, тень изящно изогнулась.

— Отплываем? — спросил Ихмет, не глядя на Бербелека, посматривая в океанос. Правой рукой он водил по черному гердонскому кафтану, машинально выглаживая невидимые складки и отирая пот.

— Пока нет, еще несколько туров; они ведут переговоры и между собой — и условия постоянно меняются. Ты рассказывал кому-то об Аурелии?

— Нет, эстлос.

— Эта кампания, в конце концов, направлена против Сколиодои и их обитателей, но ты ведь понимаешь. Луна нас финансирует. Они пострадали первыми. Тебе это мешает?

— Ах, значит, мне надлежит быть искренним!

Стратегос рассмеялся, хлопнул его по плечу.

Ихмет рассеянно взглянул на него.

— Ты не изображал бы сейчас моего жизнерадостного друга, когда бы и вправду хотел от меня искренности, эстлос.

— А ты не переживал бы насчет Аурелии, когда б и вправду хотел мне навредить. Говори, времени мало.

— Отпусти меня. Я путешествовал с тобой, потому что хотел этого сам. Ты не платишь мне, я не приносил тебе клятв, я не связан словом.

— Как я могу тебя отпустить? Я не плачу тебе, ты не приносил мне клятв, ты не связан словом. Пожалуйста, отправляйся куда захочешь. Отчего спрашиваешь о разрешении?

— Если бы я ушел без объяснения…

— А какое, собственно, твое объяснение? Общество Аурелии тебе надоело?

Ихмет нахмурился, откашлялся.

— Я не хочу принимать в этом участия. Полагаю, что ты пал жертвой интриги Иллеи, эстлос. И что это плохо для тебя закончится.

— Интрига ради?..

— Мести ее врагам. Может — ради возвращения на Землю.

— Ага, и теперь ты меня покинешь — в таких-то непростых обстоятельствах! — засмеялся стратегос.

Нимрод обнажил зубы, дернул головой, пальцы его искривились, будто когти, напряглись мышцы, раздулись ноздри, в глубине горла родился опасный клекот.

— Натравлен! — сплюнул он. — Натравлен!

Стратегос Бербелек внимательно смотрел на него, сделавшись внезапно серьезным. Он все еще стоял, согнувшись, под эркером, однако теперь казалось, что склоняется над напрягшимся — как перед опасным нападением — персом с какой-то отцовской заботой. Хотя был явно моложе нимрода.

— Уже сегодня? — пробормотал он.

— Да!

— Куда?

— Вернусь в Эгипет. У меня там пара нерешенных дел…

— Ах. — Стратегос выглянул на море, красное в лучах тонущего Солнца. В нескольких сотнях пусов от «Апостола» колыхались на волнах два галеона. Кивнул на них. — Меузулекова «Брута» нынче возвращается в Салу, там эстлос Ануджабар посадит тебя на первый же корабль Африканской Компании в Александрию.

— Спасибо.

— Вернись ко мне после десятого нептуна, дам тебе письма к Алитэ, Шулиме и Панатакису.

— Доставлю их как можно скорее, эстлос.

— Не сомневаюсь.

Минуту они стояли в молчании; уже ничего не добавить. Бербелек машинальным движением стряхнул с кафтана Зайдара комочек засохшей смолы. Обернулся на капитана и пилота, те смотрели на него с нетерпением. Он махнул рукой, чтобы подождали еще.

— Я все это время удивлялся… — начал Иероним вполголоса.

— М-м?

— С самого начала, помнишь, в Воденбурге, в цирке… Ты только увидел ее — и сразу вспомнил Крымскую Клятву, и первая же мысль: убить, убить ее.

— Кого?