– Я интересовалась этим вопросом, когда мы сюда собирались. Видишь ли, здешняя церковь слишком быстро попыталась снова стать государственной. И стала чересчур много командовать. Ну, люди-то в церковь ходили, пока власть была… А потом перестали, когда все рухнуло. Вот ты, прости за неприличный вопрос[70], в какой вере воспитан?

– Ты будешь смеяться, но моя мама ходила не в синагогу, а в православный храм. Правда, она одновременно бегала и по каким-то трансцендентным медитаторам или что-то вроде того. В общем – кто ее знает, во что она верила… А я, до того как впервые попал под минометный обстрел, вообще ни во что не верил. Да и теперь как-то не очень.

– Вот видишь! Так и тут было.

– Ну что ж, остается найти этих самых магов, – подвел итог журналист.

Он давно уже испытывал ощущение, что провел в Петербурге невесть сколько времени. Никакого желания вернуться не возникало. Только в Питере журналист осознал, что, всю жизнь стремясь быть американцем, так и не стал им. Да и стремился-то больше потому, что уж очень грустно смотрелись мамочка и ее дружки, которые, подобно некоему веществу, отплыли от одного берега, но упорно не хотели причалить к другому. Журналист и по войнам-то болтался, потому что вдали от статуи Свободы чувствовал себя как-то уютнее. Джекоб решил, что в любом случае попытается остаться работать здесь, где, конечно, страшновато, зато интересно.

Сны о чем-то большем

Странный был сон. Нечто похожее с Джекобом случалось в колледже, когда он с приятелями-снобами баловался хашем. То есть все очень четко, и ярко, и последовательно, без нагромождения нелепостей, характерных для обычного сна. И одновременно – сон напоминал компьютерную игру «на уровне глаз». Эдакая экскурсия в неведомый мир. Только вот «графика» в этой игре была такая, какая и присниться не может геймерам.

Впрочем, почему этот мир был неведомым? В чем-то он был очень даже знакомым.

Джекоб находился на Невском проспекте, возле Дворцовой площади. Только она была какая-то не такая – покрытая булыжной мостовой. Но самое интересное произошло с Зимним дворцом. Он был почему-то красного цвета – и в нем светилось некоторое количество окон. Возле колонны тусклый электрический фонарь, отчаянно раскачиваясь на ветру, с трудом разгонял мокрую темноту. Было сыро и холодно. Там, где Невский проспект вливается в площадь, горел костер, вокруг которого топтались разнообразно одетые люди с винтовками. На большинстве были длиннополые шинели и высокие папахи. Впрочем, попадались и штатские – в коротких то ли пальто, то ли в чем-то подобном и головных уборах необычного фасона – нечто вроде фуражек с узкой тульей. На рукавах у штатских виднелись красные повязки.

Эти люди напоминали пассажиров, ожидающих опаздывающий поезд. В том смысле, что они напряженно ждали. Только если на станции понятно, откуда этот самый поезд придет, то тут все беспокойно озирались в поисках того, кого-нибудь, кто может им указать, куда идти и что делать.

Джекоб стоял у огня, затягиваясь крепчайшим и жутко противным на вкус табаком. Его вкус он различал отчетливо – и мог поклясться, что в реальной жизни такого никогда не курил. Прикид на Джекобе был, можно сказать, стильный, словно у какого-нибудь байкера – кожаная тужурка, такие же штаны и высокие хромовые сапоги. Даже фуражка, прикрывавшая башку от сыплющейся с небес мороси, и та была кожаной.

– Эй, самокатчик[71], поделись-ка табачком! – раздался громкий хриплый голос.

Сквозь толпу протиснулся здоровенный парень. На фоне топтавшихся вокруг огня меланхоличных мокрых фигур он смотрелся орлом – как и положено моряку. Бескозырка лихо заломлена на ухо, клеши почище, чем у хиппарей шестидесятых. Обветренная рожа круглая и наглая. Вооружен матросик был до зубов. Кроме драгунского карабина на плече, он имел еще изрядный арсенал на поясе: маузер, две ручные гранаты и страшноватого вида кавказский кинжал. Это если не считать двух пулеметных лент, крест-накрест перекинутых через плечо. Погон на бушлате у матроса не было, зато на груди красовался здоровенный черный бант.

– Поверь, браток, – доверительно обратился он к Джекобу, – буржуйскими папиросами полны карманы, да только дерьмо это не могу курить. Слабоваты они для моряка.

Джекоб достал кисет и спросил:

– Бумага у тебя есть?

Морячок полез в карман и вытащил какой-то листок с печатным текстом. Прежде чем начать сворачивать самокрутку, он его просмотрел:

– Эх, якорь им в задницу! Пролетарии всех стран! Мать их всех! Все поднимайтесь. И что? Мы-то давно поднялись и стоим, ждем у моря погоды. Надоели, мать их туда и обратно! Писать бумажки все могут. А дело стоит.

От морского волка разило спиртным. Причем запах был какой-то непривычный. Не водкой пахло – это точно. Джекоб выразительно повел носом. Еще бы! Не так-то просто в этом городе было достать выпить. Морячок его понял и тут же извлек откуда-то из бушлата большую четырехугольную бутылку с темной жидкостью. На этикетке был изображен корабль с надутыми от ветра парусами.