А когда Тони было двенадцать, его отец отправился по каким-то делам в индейскую резервацию и взял парня с собой. И там Тони увидел этих… Кучка жалких людей, живущих на пособие и вопросительно глядящих на каждого белого: не привез ли он виски?[23] За пять долларов они надевали свои наряды и исполняли военные танцы, которые давно потеряли смысл, ведь, отплясав, они не отправлялись на войну, а начинали высматривать: с кого бы сшибить еще пятерку? Индейцев больше не было. Но не было больше и ковбоев. Остались машины, магазины и скучные люди. Не зря ведь Тони, до того как ушел в армию, два года работал дальнобоем. На трассе, по крайней мере, было весело.

– Резервация. Я знаю, бывал, – сказал он.

– Вот именно. Резервация. Но – что делать…

Тони захотелось продолжить разговор. Только он не знал, про что говорить. И он спросил наугад:

– Проф, я мало знаю о вашем городе. Тут вроде были сильные бои во время Второй мировой?

– Да уж, – грустно усмехнулся Гурьев. – Бои были что надо…

Из дома Тони вышел только через два часа. Он с детства слыхал много рассказов о войне. Его прадед воевал с японцами, а кто-то из предков сложил голову, сражаясь на Гражданской войне на стороне Конфедерации. Но Тони никогда не думал, что можно ТАК воевать. На этот город он смотрел теперь другими глазами. Все-таки хорошо, что русские стали иными, подумалось ему, а то нам бы туговато тут пришлось. Но было чего-то жалко. В Техасе ковбои перевелись давным-давно. А тут – совсем недавно.

Он сам не заметил, как вышел на какую-то площадь, где над одним из угловых домов высилась башня, до слез похожая… Да, именно на это. С детства, проведенного среди прерий, у Тони сохранилась привычка примечать заметные места и давать им имена. Сам того не зная, он про себя окрестил ее так, как звали местные, – love tower[24].

Внезапно перед ним возник сержант армейской полиции:

– Солдат! А ну-ка помогите!

Вместе с сержантом они подошли к санитарной машине, возле которой суетились двое парней в белых халатах. Тони помог запихнуть в машину носилки, на которых отчаянно орал парень, рожа у которого была в глубоких, до мяса, царапинах. Но не только рожа – вся форма была изодрана в клочья. Потом санитары погрузили еще одни носилки – там наблюдалась та же картина.

– Сэр, что их, кошки подрали? – спросил Тони сержанта, когда санитарная машина отбыла.

– Парень, ты будешь смеяться, но так оно и было! Именно кошки и именно подрали. Придурки сунулись мародерствовать вон в тот дом. Открыли на первом этаже какую-то то ли квартиру, то офис. И тут на них как набросятся… А ты не смейся! У нас в Дакоте водятся дикие кошки. Если с такой на узкой тропке встретишься… А если у нее еще и котята где-нибудь рядом – пожалеешь, что на свет родился. Без глаз останешься как пить дать. Только тут вышло еще хуже, чем в Дакоте. Дикие кошки – они ведь одиночки. А тут они, выходит, в стаи сбились. Такого быть не должно, но так оно есть в этом городе. Так что эти парни, как мне санитары шепнули, вряд ли выживут…

Сержант двинулся в одну сторону, Тони в другую – и очутился один на узкой темной улице. Он двинулся туда, где, по его расчетам, был Невский. И тут из подворотни вышел кот… Вздрогнув от неожиданности, Тони вскинул винтовку, но тут же выругал себя за трусость. В самом деле, кот и не думал на него бросаться. Это был крупный черный зверюга со светящимися зелеными глазами. На солдата он смотрел дружелюбно, но с чувством собственного достоинства. Тони вырос в деревне, а потому любил всяких животных. Гораздо больше, чем людей.

– Ну, привет, парень, – сказал он коту.

Зверь наклонил голову и коротко мявкнул.

– Жрать хочешь?

Кот мявкнул.

Солдат порылся в кармане, вытащил завалявшееся там печенье, присел и протянул коту. Тот степенно подошел, понюхал и стал есть. Потом снова коротко мявкнул и потрусил в глубь подворотни. И только тогда Тони разглядел, что там, в темном колодце двора, сидит еще пара десятков таких же, черных как ночь, здоровенных зверей.

– А ведь это те же самые… – дошло до Тони. Он сообразил, что кинься вся эта кампания на него – не спасут ни винтовка, ни его мускулы, которые чуть поменьше, чем у Шварценеггера. С дикими котами он не встречался, но, что такое разъяренная домашняя кошка, имел представление.

«Сытые они теперь, что ли? Да нет, наверное, те ребята были городские, с живностью договариваться не умели», – решил Тони, но все-таки ускорил шаг, спеша добраться до Невского, где светили прожекторы, стояли патрули и было спокойнее.

Проклятие академика Орбели

Утро началось со звонка по спутниковому телефону. Вообще-то в Петеребурге «спутник» по каким-то причинам работал отвратительно, а часто и вовсе не работал. Но на этот раз связь была отличная. Звонил его редактор:

– Джекоб?

– Да, это я, шеф.