Читаем Интенсивная терапия полностью

И вот она пленяла Машу в душистый оранжевый круг, и мячи вдруг оказывались невесомыми солнечными зайчиками от тысячи зеркал. Ах, как ослепительно беззаботно они кружились вокруг девочки, словно мыльные пузыри, наполненные дурманящим запахом счастья...

В такие минуты губы ребенка растягивались в улыбке, и мать радовалась, что радостно дочке, а баба Дуня уверяла, что это ангелы веселят младенца во сне. Катя ничего не имела против ангелов, лишь бы они веселили, а не огорчали Машеньку.

Прогуливаясь, Катя думала о таком привычном для каждого русского, об ответах на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Привозное гамлетовское «Быть или не быть?» волнует всех гораздо меньше, потому что каждый знает: «Чему быть, того не миновать». А вот когда неминуемое случится, тогда можно и поразмышлять.

Проходив часа три и так ни до чего не додумавшись, она вернулась в коммунальные стены. Еще на лестнице ее настигли знакомые раскаты: «Не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд».

«Опять Хламовы напились», – смекнула Катя. Они почему-то включали именно эту песню, когда хотели капитально нажраться, и магнитофон повторял ее бесчисленные разы, пока алкоголики не теряли контроль над собой настолько, что уже не могли перекручивать кассету.

«Можно подумать, рана их поистине бездонна». – Катя чертыхнулась, затаскивая коляску в коридор. К несчастью, конурку милых соседей и ее комнату разделяла тонкая стеночка, поэтому больше всего соли на рану попадало именно ей.

Стучать в комнату не имело смысла: запои Хламовых прерывались только участковым. Делал он это исключительно ради дочки алкоголиков, с которой родители запирались и заставляли ее пить вместе с ними. Сколько лет было девочке, никто не знал, но на вид не больше семи. Она числилась недоразвитой и состояла на учете в психдиспансере. В трезвом состоянии супруги заботились о своей дочке, на Новый год покупали елку, на Пасху – кулич и вроде казались людьми. Но таилось в их глазах нечто леденящее душу, безмолвное и страшное.

Вечером Хламова, работавшая поварихой, приносила в алюминиевых бидончиках остатки столовского обеда. Прямо в них же разогревала еду на плите, в них же и подавала. Похлебав по очереди съедобную бурду, Хламовы заползали в комнату, запирая за собой дверь на ключ. Иногда девчушка, вырвавшись в коридор, с любопытством осматривала жизнь соседей.

Кате она казалась недоразвитой физически, но не умственно. Маленькая Хламова болтала, как все детишки, и очень любила сладости. Девочка брала их из рук испуганно и недоверчиво. Воображение рисовало угловатое тельце ребенка, скрытое под ворохом нелепой одежды, и сердце сжималось от жалости к беззащитному тощему зверьку. Жадно разгрызая гнилыми зубками печенье, девочка дружелюбно улыбалась. Катя гладила ее блеклые спутанные волосики и вопрошала безо всякой надежды:

– Когда-нибудь это кончится?

Май пробуждал в Гулом смятение. В этом смятении было все: тяга к перемене мест, тайная тревога и всеобъемлющая любовь к миру, разливающаяся по жилам, словно березовый сок внутри проснувшегося древесного ствола. Гулый оживал и наполнялся смыслом, как сама природа.

Чем больше он приближался к пониманию того, как коротка его жизнь, тем сильнее он любил. Желание писать проистекало из этой же любви. Сквозь клетку бытия Гулый пытался протиснуть руку с посланием к миру. Как попавший в бедствие моряк, он хотел бросить его в бескрайний океан. Не для критиков, не для славы, а для того, кто заметит его и услышит «SOS» бесконечно нежной и одинокой души.

И все ради этого? Смешно. Да, смешно для тех, кто твердо стоит на земле, но не для терпящей крушение души. Комично-нелепый человечек мечтал о том, чтобы люди услышали стук его маленького, разъеденного никотином сердца, и оно бы вдруг стало им небезразлично, как небезразличны они ему. Ну, пусть не все услышат, но один... хотя бы один!

Гулый не был честолюбив, как не бывает честолюбив человек на пороге смерти. Писатель вовсе не собирался умирать, но всегда ощущал себя на пороге... за которым нечто, не оставляющее места для честолюбия.

И все же он был счастлив, потому что музы любили его. Они слетались к нему на ладонь, как птички, навевая мысли, от которых не было покоя старенькой «Башкирии»...

Одна маленькая, навязчивая, как стрекоза, нашептала ему притчу, и Гулый поспешил сесть за печатную машинку: «Давным-давно на берегу безымянной реки...»

Он не успел закончить фразу, как в комнату ворвался взъерошенный Воеводкин.

– Все, конец, нас выселяют! – Он едва переводил дыхание.

– Привет, давай по порядку. – Гулый жалел об исчезновении стрекозы, а вместе с ней и притчи, которую она поспешно унесла на прозрачных крыльях. – Ну, чего у тебя там?

– Приходил участковый, чтоб его... Пригрозил выселить все отребье из пустующих квартир. Отребье – это, конечно, мы с художником и студенты. В сентябре начнут ремонт, поговаривают и об отключении коммуникаций. Но тут есть одна зацепка, как можно продержаться хотя бы лето.

– Ну и?..