Читаем Инсургент полностью

Свою пока малочисленную банду Зиня сформировал не строго по «науке», без соблюдения всех правил криминальной иерархии и уличного «кодекса чести». Он не кичился своей условной судимостью. В районе проживали достаточно молодые и амбициозные люди, уже отбывшие срок и готовые возглавить любую «уличную стаю». Основой набора Зиновия являлся принцип личной преданности, переходящий в подобострастие.

Только при слепой вере в вожака авторитет организатора «высокодоходного предприятия» оставался неприкасаемым при появлении в ближайшей округе более маститого «хулигана», способного соблазнить прилипшую к нему шпану. Поэтому Зиня сделал ставку на малолетних несовершеннолетних жиганов, для которых разница в возрасте в три года уже была достаточным основанием полного повиновения. Более взрослые и опытные в криминальных делах «жужики» вызывали у них страх.

– Мурчат только, а как до дележа дело дойдет, кинут! Да и планировать дело толком не могут, образования ноль! Стратегии тем более, – утверждал Зиня, и ему охотно верили. Пива и сигарет ведь было достаточно, чтобы залить глаза малолеткам, а наобещать с три короба Зиновий мог виртуозно. Язык без костей!

Он от природы отличался ораторским мастерством и был хитер на выдумку, которая лилась из его уст, как сказка, преображающаяся в реальность. Он запросто придумывал условные сигналы и пароли, которые придавали новоиспеченным «бродягам» ореол принадлежности к некому тайному сообществу, сомнительному по влиянию, но жизнеспособному при благоприятном стечении обстоятельств.

Могущество формирования зиждилось на уверенности в способности лидера выйти самому сухим из воды и вытащить члена банды из любого переплета. Горячность и упрямство главаря воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Зиня «у себя на районе» считался легендой после того самого случая, когда один-единственный прибежал на лыжах к финишу в лютую зиму с флажком, который разглядел в непроглядной метели. Такой найдет выход из любой, самой безвыходной ситуации!

Пока еще ватага не столкнулась с реальными неприятностями. Ни от кого, кроме «мусоров», особо не бегала, да и от них не пряталась. Менты не напрягали – на эту группу пока не накопилось достаточно улик в соответствии с открытыми уголовными делами по мелким кражам, гоп-стопу и мошенничеству в парадных и подворотнях Ленинграда. Так что чувствовала группа Зиновия, взявшего себе погоняло Жарко, отдавая дань уважения отчиму, себя вольготно.

Были времена стабильного застоя, когда районные ватаги хулиганов наводили ужас только друг на друга, собирались стаями и дрались, отстаивая территорию, не применяя оружие. Они покуривали бычки и важничали, когда удавалось раздобыть пачку «Мальборо» у залетного фраера или получить ее за выполнение какого-нибудь поручения «старшего пацана». Жарко не любил подчиняться, поэтому сразу перешел на самостоятельные хлеба.

– Мы сами по себе! – говорил он своим. – Зацепки за базар – вещь полезная. Мысль производит слово, а слово – действие. Слово нужно держать. Но вот скажите, если старшие пацаны цепляются за каждое слово, предъявляют за фразу, то они, значит, держат нас за лохов! А мы не лохи.

– Не лохи! – соглашались с Зиней его несовершеннолетние почитатели.

– То есть, выходит, что давать слово лоху и не выполнять его можно и должно, а с ними так поступать нельзя?! А если я именно их считаю лохами, то тогда можно! Зачем нам их правила и их медленная лестница вверх, если мы можем придумать свои и подняться на лифте?!

– На лифте быстрее! И выше! – кивали пацаны, принимая аргументы Зиновия за будущую программу действий. Он все планировал наперед, а часто Фатум влек его помимо его воли, но сообразно с его мечтами и желаниями. Он всегда действовал не наобум, а согласно разработанной пошагово инструкции, словно собирал конструктор.

Ленинград, как и нынешний Санкт-Петербург, был поделен на острова. Это данность, дарованная Петром Великим. Тринадцать разводных мостов в период навигации превращают эти острова в отдельные агломерации. Мосты разводят ночью. А значит ночью, как в игре, просыпается мафия. И ночной город делится на островные «независимые полисы», изолированные от большой земли и центральной власти. Предприимчивый Зиновий уже в начале восьмидесятых в своем богатом на образы и прожекты воображении рисовал границы несуществующих островных республик, не банановых, но вполне самостоятельных. Пару островков он уже тогда мечтал прибрать к рукам.

Мафия и рэкет, конечно, проснутся спустя несколько лет, но уже в 1981 году, в свои двадцать, Зиновий Годин по прозвищу Жарко, осматривая величественные дворцы на Невском, статуи на Васильевском острове и Петроградке, пропитывался имперским вожделением, но с особым видением жизненных циклов большой державы… Она может переходить из одного состояния в другое, как дворянский лоск дворцового барокко трансформируется в сталинский ампир, но оставаться могущественной и великой. При этом есть элита, а есть быдло. И он, Зиновий Годин, не даст себя подчинить, ибо рожден править.