Читаем Институтки полностью

— Франк, Франк. Мы под каждой сказкой все подпишемся! Пусть Гриня знает, что сказки написали трое, но от имени всех!

И, порешив на этом, похвалив еще раз авторов, девочки разошлись спать.

* * *

В день Рождества Христова, после завтрака, старшие все девочки, собравшись посередине класса, сидели на скамейках и на партах. Было важное общее заседание. Екимова держала карандаш и бумагу:

— Ну, кого приглашать? Слушайте! Батюшку?

— Коллегиально, все-все!

— Попова?

— Пиши тоже от всех, он славный.

— Степанова?

— Все, все, все.

— Дютака?

— Я не хочу!

— И я не хочу!

— Ну его, меня еще тошнит от его L'Egypte, — кричала Евграфова.

— Нет, а я хочу.

— И я хочу!

— Руки вверх, кто хочет приглашать Дютака! Раз, два, три… шесть, ну хорошо, значит, от шести.

— Зверева?

— Не надо, не надо, он злющий.

— Как не надо?

— Я хочу.

— И я!

— И я!

— Трое, ну хорошо, запишу.

— Минаева? — Общее молчание. — Mesdames, кто хочет Минаева?

— Я хочу!

— Франк?

— Ну да, я.

— Еще кто?

— Никто, пиши: одна!

— И напишу, разумеется, напишу!

— Медамочки, да ведь это неловко, — пробовал кто-то запротестовать, но класс зашумел:

— Неловко, так и пиши с Франк, кто тебе мешает.

— Бульдожка, иди в Санчо Пансы к Дон Кихоту, ты, право, похожа!

— Отстань, ты сама на Росинанта[118] смахиваешь.

— Да бросьте, душки, ну время ли теперь ссориться! Значит, Минаева одна Франк. Дальше?

И так перечислены были все учителя и классные дамы чужих классов, многие были совсем забракованы.

Франк отделилась от группы, села к своему столу и, вынув большой лист бумаги, на углу которого был наклеен белый голубок с письмецом в клюве, начала выводить по-французски: «Monsieur l'inspecteur, vu le bal annuel que donne la prèmiere classe çe 27 décembre, j'ai l'honneur et le plus vif plaisir de vous inviter…»[119]

Рука писала, а кончик языка от усердия высовывался и двигался в такт перу. Запечатав конверт с голубкой, Надя четко вывела адрес: «A monsieur l'inspecteur de l'institut»[120]. И, моментально сбежав вниз, она тайком вызвала из швейцарской швейцара Якова, сунула ему в руку двугривенный[121] и письмо.

— Это Минаеву — приглашение на бал; как он придет, Яков, так и отдайте!

В этот день Яков получил много двугривенных монет и много писем для раздачи и рассылки учителям.

На другой день, после утреннего чая, швейцар Яков принес в первый класс письмо.

— М-lle Франк, — сказал он и вышел.

Письмо было от Минаева. Классная дама отдала его ей, не читая. Франк открыла, прочла и густо покраснела; с нею положительно в этом году происходят чудеса: ее принимали за большую, ей писали такие серьезные письма.

«Mademoiselle! J'ai reçu votre aimable invitation que j'accepte, en vous priant de m'accorder la premiere contredance. J'ai bien compris les sentiments qui vous ont dicté la missive…[122]» Так начиналось письмо, и в нем были целые две страницы. Уж конечно, никто из всего класса такого письма не получит! Письмо ходило по рукам и вызывало насмешливые замечания, в которых, однако, чувствовался оттенок зависти…

Вечером в этот день девочки наряжались. Чирковой прислали из дому два прекрасных костюма: рыбака и наяды[123]. Подобрав свои пепельные волосы под красный фригийский колпак[124], перетянув талию широким красным шарфом, Чиркова казалась хрупким, грациозным мальчиком. Ее зеленоватые большие глаза глядели лукаво и задорно, засученные рукава обнажали белые нежные руки с голубыми жилками.

Нина Бурцева — наяда, оправдывала свое прозвище Русалочки. Кожа ее лица и открытой шеи была бела, как матовый фарфор, распущенные волосы, длинные, черные, прикрывали всю спину. Глаза синие, печальные, и ярко-красные губы. Белое платье и длинная зелень, спускавшаяся с ее волос до земли, придавали ей вид утопленницы. Она как очарованная ходила за своим рыбаком и едва отвечала на вопросы насмешливых девушек.

Оторванная от семьи, брошенная с роскошного юга в холодный туманный Петербург, перенесенная от полей, цветов и фонтанов в каменные стены института, она тосковала и чахла. Потребность ласки и любви жила в ней, может быть, сильнее, чем во всех других, а между тем, кого любить в институте? Подруги насмешливы и резки, классные дамы скучны, придирчивы и недоступны. Учителя еще более далеки. Нет у детей ни птички, ни животного, ни даже цветов, не на что вылить им потребность ласки и нежности.

Чиркова сделалась кумиром для Бурцевой; на нее перенесла бедная Русалочка всю свою нерастраченную любовь.

— Это где застегивается, спереди или сзади? — приставала ко всем Бульдожка, нося на руке необходимейшую принадлежность костюма турка.

— Я почем знаю, — кричали ей в ответ, — спроси ламповщика Егора, вон он стоит в коридоре.

— Ну да, знает он, дурак, как турецкий паша одевается, он, я думаю, таких бархатных штук еще и в жизни не видал.

— Иванова, Иванова, смотрите на Иванову, она incroyable[125]! Очень, очень мило, кто тебе делал костюм?

— Брат, по рисунку.

— Франк, Франк, ах, какая прелесть? Откуда у тебя такой костюм?

— Мне Шкот достала, правда, хорошо?