Читаем Иногда это происходит полностью

Конечно, она будет охранять тебя. Ты же ее любимица, Лизель. А я – нет. И меня уволили, потому что я не справлялся со своими обязанностями, потому что вселенной всегда было наплевать на меня. У меня нет тебя, нет денег, мне негде жить, я болен, и я начинаю думать, что Карлос не так уж далек от истины в своей дурацкой вере в персональное божество, разгадывающее судоку.

Но в тот день, когда началась рыбная история, я еще работал в той газетенке, бился над докладом, и пил свой кофе, с интересом наблюдая за странным парнем и разыгравшейся сценой в закусочной Карлоса.

Прости, я слышу, как снова кто-то стучится.

Прости еще раз! Дорогая Лизель, в этом отвратительном пятне, из-за которого половину текста невозможно разобрать, виноват я и мой нежданный гость. Мне придется переписать все заново. К слову, так или иначе придется, ведь весь этот бред давно перестал быть похожим на предсмертную записку. А в таком случае имеет смысл начать все заново.

***

Дорогая Лизель! Я уже начал писать тебе одну записку, в которой ты дважды была неправа, но она оказалась испоганена двумя пятнами. Одно оставил Карлос в припадке буйства, а другое поставил я сам. Из-за своей неловкости и неожиданного визита. К слову, я как раз довел рассказ до того момента, когда Карлос помешался. Не буду повторять его здесь, просто доведу до твоего сведения: этот мексикашка стал совершенно неуправляем после нелепого случая в кафе. Никого не было, пришел парень со странным взглядом, потребовал рыбу, никакой рыбы в помине не было, он что-то сказал Карлосу на ухо, и с тех пор моего друга как подменили. Не совсем, конечно, но с ума он начал потихоньку сходить. Ест и готовит теперь одни рыбные тако, а это гадость, и никак не признается, что же такого ему нашептал тот олух.

Но самое странное во всей этой истории то, что сегодня я сел писать тебе письмо, и ко мне постучались. Я не смог открыть, поскольку был увлечен писаниной. Джио, наш консьерж, сказал, что заходил человек лет тридцати пяти, среднестатистический, ничем не примечательный. Правда, перед этим Джио сказал «хмм!», которое было больше похоже на «ха!», поскольку я чуть не разбил нос, упав с лестницы. Ушиб, между прочим, болит. Узнав, что консьержу раньше не доводилось сталкиваться с моим загадочным визитером, я снова поднялся к себе и почувствовал непреодолимое желание вздремнуть. Вот еще одна нелепость. Человек остается просто организмом, даже когда его разрывают душевные мучения. Пара часов отделяет меня от важнейшего решения за всю мою жизнь, а я хочу спать. Представь себе – два часа спал как младенец.

Не думай, что в такой ситуации я проявил малодушие или что-то в этом роде. Это естественно для людей. Весь мир рушится на наших глазах, умирают любимые, горят дома, начинаются войны, а мы слышим урчание живота, мочимся и думаем о сношении, как дикие животные. Все наши возвышенные мысли и условный «высший» разум – это все ерунда. На уровне физиологии мы всего-навсего глупые звери, и пустой желудок одержит победу над самыми философскими размышлениями. Обнаружив, что деньги имеют свойство заканчиваться, а начальники имеют свойство не выплачивать вовремя зарплату, я столкнулся с голодом, и я многое понял за время, когда у меня во рту не было ни крошки больше трех суток подряд.

Знаешь, я пил воду из-под крана и благодарил вселенную за то, что в воде содержатся бактерии. Вода – это жизнь. Я надеялся, что в бактериях есть хоть какие-то калории, и они не дадут мне умереть с голоду. Как я нелеп. Страдания не возвысили меня, напротив, я сделался еще более примитивен, нежели был раньше.

– Это было ожидаемо, – сказала бы ты мне сейчас.

О, как мне хочется поговорить с тобой, Лизель. В последний раз увидеть тебя. Пускай говорят, что перед смертью не надышишься, но мне хотелось бы подышать немного тем же воздухом, которым дышишь ты, посмотреть в твои огромные глаза, и услышать, как ты смеешься. Умирать, унося с собой последним воспоминанием твое лицо, было бы намного лучше. Сейчас же я прокручиваю странную встречу, почти стершиеся моменты нашей с жизни, всех знакомых, труса начальника, который прислал с почтальоном письмо, и то написанное не им самим, а заместителем.