Читаем Инка полностью

Скрывала Инка вздох, воссоздавала на лице мир и покой, по-хозяйски суетясь, угощала болтающую без умолка парочку, пододвигала к ним поближе кукурузу и соль, предлагала печенье и груши. Ей с благодарностью кивали и уносились прочь, в открытое море, оставляя Инку в одиночестве по кругу выедать печенье и с наигранным интересом следить, как покачивается за окном клен. Еще недавно, пару недель назад, она бы и ухом не повела: смело вклинившись в разговор, постаралась бы оседлать ситуацию. Но теперь, когда благородный Виракоча родился и царствует в ее душе, Инка молчит, приглаживает волосы и украдкой наблюдает то странное, что творится с Азалией и Звездной Пылью. Они сидят друг напротив друга, с легкостью объясняются на междуречье английского, французского и испанского языков, а когда слов не хватает, в дело идут жесты и знаки. Оба ошпарены, как люди, встреча которых не случайна. Азалия, кажется, рассказывает про созвездия, что украшают ночи над крышей ее дома в Лиме, а Звездная Пыль, совершенно околдованный, боится пошевелиться и следит за ее губами.

Отчаявшись влить в беседу хотя бы тихое «угу», Инка роется в кармане и нечаянно нащупывает кошелек-камбалу Неожиданная худоба кошелька, его истощенность и невесомость заставляют забыть о мимикрии под счастливого человека. Инка увядает лицом и качает головой. Ее перемена остается незамеченной – обсуждают перуанские блюда, одно из которых, кажется, договорились приготовить вместе на выходных. Инка сидит, как идол с деревянными глазами, потихоньку глотает непроизнесенные слова, слезинки и кусочки груши. Она испытывает непреодолимую жажду припасть к какому-нибудь целебному источнику, приободриться и укрепить свой дух. Но в ручейке памяти нет чистой воды, все перегородил золотой слиток: тот день, когда они с Уаскаро встретились, бредя по колено в Звездной Реке. Инка припоминает, однажды они с Уаскаро тянули мокко во времени, он что-то рассказывал без умолку, сорок с лишним косиц обрамляли его мечтательное лицо, а истории были такие, что любой великий сказитель позавидовал бы.

На ее глазах двое уплывают в лодке, не замечая, что вокруг уже открытое море. «Уаскаро, Уаскаро, кажется, стала я Заклинателем Встреч, как ты и хотел. До этого я жила в гармонии с природой, была веселой и не знала уныния, а теперь я едва сдерживаю слезы и давлю вздохи в груди. Зря я слушала твои советы. Надо было взять тебя за руку и повести загорать на крышу. Сахарная моя голова годится только к столу вождей».

У них уже сложился особый язык, так что со стороны и не понять, о чем они говорят, и щебет их можно принять за одну из четырехсот песен птицы сенсонтль[20], скорей всего это весенняя песнь. Грустно слушать весеннюю песнь, если она обращена не к тебе, печально в одиночестве оставаться на берегу. Инка решает, что пришло время припомнить практику выхода из игры, настал момент поскорей спасаться бегством, как духи, которых выкуривают из жилища перцем[21]. И она тихонько пробирается в коридор, стараясь сохранять на лице мир и покой, – редкие явления современной физиогномики. На рассеянные и внимательные взгляды – блестящий, увлажненный Азалии и отрешенный, далекий Звездной Пыли Инка шепчет, что направляется перекурить и дирижирует трубкой так прилежно, что забитый туда лекарственный сбор осыпает пол кухни.

Вот она уже стоит на лестничной клетке, у окошка, чмокает трубкой, выпускает дым лекарственных растений в черные дебри небес. Инка застыла, замерла, держит трубку недалеко от лица, а сама всматривается в небо: что бы могла значить такая пиктограмма? И тут ученые – историки, этнографы, археологи, перекрикивая друг друга, начнут объяснять, что такая пиктограмма означает «попытки души сумбурной, Инкиной, постичь величие и бесконечность небес, уловить шуршание звезд, которые и сию секунду куда-то плывут по пустоте».