Были времена, когда Караге было не хер делать, и оба раза он женился. В первый раз женился от романтического юношеского настроя. Девушка ему попалась такая, навевающая романтику, даже имя у неё было романтичное и нежное: то ли Амелия, то ли Роза… что-то, связанное с цветами.

Двадцатилетний Карага таскался за Розой по полям и лугам, любовался васильками, кидался осенней листвой, лепил снежки, рассматривал звездное небо, умилялся букашкам и занимался прочей ерундой. Ему было не сложно, а Розе нравилось. Ей нравилось, что мужчина чутко воспринимает мир и ценит жизнь, несмотря на свой род занятий и неприятную, с точки зрения пацифиста, профессию.

Втайне от Караги Роза лелеяла мечту, так или иначе известную всем женщинам с высоким уровнем жертвенности и низким — интеллекта. Она мечтала переделать Карагу, спасти его от самого себя и получить искреннюю и восхищенную благодарность.

Карага должен был выкинуть автомат, обрядиться в белые хламиды и отправиться на площадь с плакатом «Мир хочет остаться зеленым!», но вместо этого принялся активно готовиться к реконструкции в лабораториях КАСС — его тренированное тело идеально подходило под параметры силовой армс-модели.

Роза прекратила любоваться цветочками и принялась скандалить. В ход пошли аргументы, которые впоследствии перевернули мир: Бог создал нас людьми, и мы должны оставаться людьми, дорогой. Бессмертие — противоестественный, богохульный процесс, нарушающий все планы мироздания. Ты хочешь превратиться в бесчувственную железяку? Никто не знает, где хранится твоя душа! Ты уверен, что после переработки останешься человеком?

И коронное, личное: мне будет неприятно жить рядом с механизмом! Я не смогу тебя любить! Неужели тебе все равно?

На этом этапе Карага был вынужден признать, что да, ему все равно, потому что перспективы открывались великолепные, и возможность и невозможность Розы его любить не шла с ними ни в какое сравнение.

Развелись поспешно. Карага не помнил подробностей, потому что был занят совершенно другим.

Второй раз он женился на женщине, которая знала, что он меха, и не собиралась за это осуждать.

Возвращаясь в своих воспоминаниях назад, Карага отмечал, как много было их, желающих осудить…

Звали её Донна. Аристократка с вечно презрительной миной и нацепленными на нос очками в черепаховой оправе. В ней не было ничего сексуального, выставленного напоказ, и даже раздетой она выглядела сухо и по-профессорски поучительно. Карага стал безумием её жизни: вырвавшись из круга академиков и теоретиков, тоже сплошь очкариков и любителей менять галстуки по три раза на дню, Донна кинулась к парню с минимальным набором моральных принципов и без какой-либо философии.

Философы того времени представляли собой две группы, два вида: те, кто признавал за меха-развитием человечества будущее, и те, кто тянул человечество назад, требуя возвратиться к истокам.

Карага не был ни тем ни другим, он был армс-меха. Донна часто приглашала его в гостиные, где господа философы пытались задавать Караге вопросы о смысле его бытия. Донну развлекали такие разговоры и легкие партии диалогов, которые Карага разыгрывал с её университетскими приятелями: в конце концов смысл развития человечества всем уже надоел, а вот армейские байки были внове.

Этот брак продержался дольше и был браком дружеским — Карага уважал и ценил Донну, Донна уважала и ценила его, но в конце концов различия между ними дали о себе знать, и Донна ушла к блестящему философу-теоретику Максу Байлю, прославившемуся своим «Трактатом о сути бесконечных изменений».

Карага немного пострадал — по большей части от скуки, и раз и навсегда зарекся связывать себя брачными узами и прочими видами уз.

Приобретенная привычка испытывать неприязнь к тем, кто был ему близок, помогла ему легче перенести потерю зарядного устройства. Ему было неприятно осознавать, что Юга окончательно погибла, но не было больно, как если бы разрывалась живая, словно нерв, нить близкой связи, и всё-таки его привязанности хватило на то, чтобы защитить Югу от экспериментов Эвила.

Глава 4

«Трактат о сути бесконечных изменений» в великолепном переплете, кожаном и с золотым тиснением, был настольной книгой Джона Доу. Трактат лежал на самом видном месте, его окружали статьи и вырезки, маленькие брошюры и книжечки: «Меха-пропаганда», «О тайной сущности меха», «Религия и меха», «Дышать или жить?».

Последнюю книжечку Джон вынул из стопки и раскрыл на середине: «…и принимая за необходимость поддерживать в живом организме процесс дыхания и сердцебиения и почитая их за жизнь, совершено было первое и страшнейшее преступление против человечества, поскольку это уничтожило саму значимость духовного и нравственного наполнения личности, искры…»

Книжка захлопнулась, Джон отложил томик и тонкими сухими пальцами подобрал со стола газетную вырезку.

«Человек создан по образу и подобию Бога нашего и имеет внутри себя искру Его, а изменяя своё естество и заменяя его механизмами, превращается в дьявольскую поделку, лишаясь и искры, и любви Отца нашего…»