Читаем Индульгенции полностью

– И вообще, – облизываю пересохшие от нахлынувшей жажды губы, – с каких это пор ты веришь мне, воспитавшему и поднявшему тебя родному отцу меньше, чем какому-то полуграмотному юристу?

– С детства, – нахально и показушно морщится этот засранец. – Примерно лет с десяти.

– Отлично. Яблоко от яблоньки, господи прости.

– Так уж случается, – усмехается и вздыхает. – Случай многое решает, папка.

– Не называй меня так.

– Попробую.

– Но насчет случая – это ты верно. Я вот тут недавно ехал ночью по городу, и видел, как какое-то животное подросткового возраста бросилось на «газель».

– Как увлекательно, – снова дерзит Антон.

Уход с темы разговора помогает мне немного очухаться и сесть в кресло.

– Я к тому, что все круто меняется в одночасье. Сейчас ты поддатое веселое чудище или водитель-профессионал, а спустя несколько долей секунды – дохлое окровавленное тело или уголовник. И кто тебя поддержит во всем этом?

– Ну, явно не случайные люди – на это ты намекаешь? Ты-то, небось, свинтил по-быстрому.

– Не верится, что я это слышу.

– Опровергни.

– Не стану. Я все записал на регистратор и даже сохранил запись. Не знаю, зачем.

– Так отдай запись ментам, – вздыхает Антон, показывая, как он утомлен всем этим разговором.

– Зачем это? – ухмыляюсь и пытаюсь отпить, но могу только смочить губы – не лезет в горло.

– Просто чтобы все знали, как было. Это так сложно?

– Европейский менталитет, человек – человеку, – посмеиваюсь. – А у нас – управдом – друг человека. По мне – так пьянь получила свое, а водила – просто жертва ситуации.

– Плевать. Просто неплохо бы хоть иногда делать что-то не за бабки.

– Да я просто из принципа пальцем не пошевелю ради этого пролетарского отребья.

– Царь до челяди без интереса, ага?

Эти шуточки меня вот-вот доведут. Чувствую воротник из жара по всей шее.

– А что не так?

– Ты уверен, что можешь себе это позволить? Ты же вроде как христианин, если верить кресту, который ты на себе таскаешь.

– Что это значит?

– Так, ничего.

– Намекаешь?

– Нет. Просто взываю к совести.

– Я просто не хочу помогать пьяной или обдолбанной швали – вроде той, из-за которой твоя сложносочиненная мамаша откинула копыта.

– Да ладно. Ты-то только и рад был окончательному решению последней проблемы, – бестактно вытягивает ноги и закидывает ладони за голову, бросая мне вызов.

– Не говори так.

– А что?

– Да то, – стучу кулаком по столу и вскакиваю просто потому, что нет сил усидеть. – То, что власть над моими делами перешла в руки малолетнего пустоголового повесы, которому я по жизни дал слишком много. И продолжаю давать слишком много – особенно карманных денег.

– Ты это зря, – как-то слишком спокойно выговаривает Антон и встает.

– Ты не заслужил этой власти! – пытаюсь объяснить ему громко, поскольку спокойный тон не пробивает его язвительность.

– Ага.

Тем не менее, он просто уходит к двери.

– Я хочу, чтоб ты понял, кто твой настоящий друг – твой отец или этот пройдоха в костюмчике от «армани».

Он замирает у открытой двери.

– У меня нет друзей.

И уходит, не прощаясь. Дверь закрывается за его спиной, но я-то, конечно, догонять его не стану. Не дорос еще щенок… Черт!

– Антон! Вернись! Твою мать!

Да уж, именно мать его таким сделала. Дурной пример заразителен. Я снова чувствую, как сохнут губы, и пытаюсь вкинуть в себя эти жалкие полстакана, но не могу. Нажимаю кнопку на столе и громко требую у Лизы принести мне воды.