Читаем Индульгенции полностью

…мне нужно что-то поменять. Мне стали давать эти новые лекарства, и теперь я уже совсем не понимаю, что со мной происходит. Мне постоянно снится эта Юля, постоянно она пытает меня и бьет, и она бьет Настеньку, и я встаю ночью, кричу и зову мою маленькую, но мне ее не дают. Мне кажется, даже если я рожу, мне не дадут ребеночка. Мама говорит, что мне надо больше отдыхать, и что она все сделает дома, но это же был мой дом.

А теперь нет. Теперь нет ни дома, ни Саши, ни Настеньки, ни нашего второго. И меня не нужно…

Саша

…и больницы начинают утомлять.

Я не могу усидеть в приемном покое, и постоянно выхожу покурить. На меня понемногу косятся охранники, а я награждаю их форменным безразличием. Как только выходит врач и сообщает нам – мне, матери Сони и ее подруге, – что все закончилось, и Соня уже не проснется, я просто выхожу и вновь закуриваю.

Ну, что – можно разложить все по порядку. Мать Сони обнаружила свою дочь без сознания и Настю, ревущую рядом с мамой так, что соседи вызвали одновременно мою тещу, скорую и полицию. Что именно приняла Соня, пока не выяснили, но остановку сердца уже в больнице это вызвало даже с запасом, и теперь Сони больше нет, Настя – на квартире у родственников моей тещи, а я – стою около приемного покоя и тупо докуриваю последний в пачке «парламент», потому что понятия не имею, что делать, и куда идти дальше. И решаю просто пойти на улицу, побродить по городским дорогам. Я не переживаю за Настю – она под более надежным присмотром, чем была бы сейчас со мной. И день-другой ей лучше меня не видеть. А потом – папа вернется, и все будет, как надо.

Вам смешно, да? Вы же все понимаете, ага? Только мне нужно хотя бы попробовать верить в то, что еще хотя бы в одном деле своей жизни я не просру все начисто.

Я вспоминаю, как Юля уходила из квартиры с сумкой, еще до беременности Сони и всей этой истории. Секунды, в течение которых я наблюдал за тем, как она ловит маршрутку и исчезает где-то вдалеке. Секунды, в течение которых я удерживал себя от рывка догнать ее и попытаться все исправить. Где-то между этими секундами потерялись мои шансы что-то поменять в своей жизни, не разрушить и без того оказавшуюся короткой жизнь Юли, не сделать несчастной и не погубить наивную дурочку с повадками контрразведчика Соню. Шансы растить другого ребенка и жить той жизнью, которая была, на самом деле, нужна мне и всем остальным. Пусть и после Юли. Ни с чем из того, что я должен был исполнить перед всеми этими людьми, я не справился. Я подставил всех и остался совершенно один, и когда-нибудь даже подросшая Настя не сможет понять, почему так вышло. Тем более – принять это.

Сейчас, когда, побродив несколько часов пешком, я стою на огромной и практически пустой парковке торгового центра в Купчино, а из внешних колонок «Максимиллиан Холла» вылетает и растворяется в этой пустоте парковки печальный проигрыш Free Love Depeche Mode, я чувствую себя действительно одиноким – на все сто. Окончательно и бесповоротно.

Теперь я в поиске хоть какого-нибудь ответа. Куда двигаться дальше, с этой парковки я точно не знаю, и с этим еще сложнее, чем с выходом из приемного покоя Джанелидзе. Но впервые в жизни меня так плотно и основательно тянет в никуда. Потому что я пробовал многое и по-разному, и все оказалось никуда не ведущим. Все, что я делал, обернулось кошмаром. Для всех, кто был рядом. Все мои попытки восстановить справедливость и сделать жизнь правильной оказались дерьмовой фикцией, подделкой порывов совести, идиотской выходкой длиной в несколько лет. И мой мир оказался вовсе не миром, а так – уродливым детским рисунком почти засохшим фломастером. When the paper’s crumpled up it just can’t be perfect again. Все осталось в черновике. Листок смялся. И мира не стало.

Мне остается только осознавать, что моя справедливость, моя месть, моя определенность, мой мир – лишь пустышки. А реальность тычет мне в нос одним лишь твердым фактом.

Я потерял все, потому что считал, что это никуда не денется.

Я потерялся сам между секундами чистого счастья и секундами полнейшего забвения.

Я не знаю, чего хотел. Может, спрятаться там, между секундами, дождаться перемен и тогда-то зажить. Вымолить пощаду для себя. Но сейчас, когда я накрываю лицо руками, я жалею лишь о том, что скоро мне будет не хватать лишь этой, накрывающей меня темноты, ведь я точно знаю, что уже завтра буду…

ВАРИАНТЫ

Миша

…не в силах закрыть глаз или просто отвернуться. Это все дым, скользящий по приоткрытому стеклопакету. Дым, стремящийся все выше и исчезающий где-то в холодном ночном воздухе. На несколько секунд я забываю, что это дым моей собственной сигареты, но потом снова прикладываю к губам сухой фильтр «винстона» и затягиваюсь покрепче и вновь выпускаю дым на свободу.

Свобода просто улететь от земли и регламентов, пусть и беспомощно подчиняясь потокам воздуха – может, это и есть единственно возможная свобода? Может, остальное – условность?