Читаем Империя (СИ) полностью

В конце года, когда все работы заканчивались, для земледельцев наступало недолгое время веселья и отдыха. Люди приносили жертвы богам за хороший урожай и молились о том, чтобы следующая весна вновь порадовала их обильными всходами. Эти празднования длились неделю и назывались Сатурналиями. Существовало поверье о том, что когда-то очень давно миром правил бог Сатурн. Правил он справедливо и честно, и не было на земле ни бедных, ни богатых, ни рабов. А теперь только в этот праздник, который праздновался в Риме, рабам и дозволялось свободно шутить и веселиться наравне с их господами, пировать за хозяйскими столами и даже выбирать своего шуточного царя. Хотя в доме у бывшего центуриона давно уже не было рабов, а все слуги получили грамоты о свободе, их многолетние привычки остались прежними, и каждый год они просили Корнелия устроить им праздник, на что их бывший хозяин охотно соглашался.

– Ну, что ж, традициями мы живем. Не мы их придумали и не нам их отменять, – кашлянув, радостно произнес Корнелий. – Собирай всех за стол, неси вино и съестное. Гулять, так гулять.

– Господин… – произнес, было, Леонид, но тут же исправился, назвав наконец-таки Корнелия по имени:

– Корнелий, Маркус уснул. Мне его вести завтра в школу, а Луция я позову. Кстати… – почти уже уйдя, остановился Леонид и добавил: – Его опять избили соседские мальчишки. Вы бы поговорили с ним. Он наверху. Скорее всего, опять смотрит на ваши военные доспехи.

– Конечно, – немощно вздохнул Корнелий.

Он не понимал, почему грехи отцов ложатся на спины сыновей. Иногда он хотел задушить собственными руками тех, кто принижает его семью, но не мог. Знал, что он у детей один, и без него они пропадут. Оставалось терпеть и ждать. Ждать, когда боги снизойдут до его семьи и озарят ее своим божественным светом – может, тогда все наладится. С годами пылкость его пропала, воинственность ушла, осталась только заботливость и мысль о том, что сыновья все же будут жить лучше, чем он, что они добьются того, чего не достиг он. Возможно, они пройдут в лучах солнца и славы, осыпаемые лепестками роз, через арку победителей в самом Риме, и звуки труб и баранов огласят их триумф. Может, все же увидят они то, чего не увидел он. И кто-то из толпы, показывая на них пальцем, скажет:

– Вон там, впереди колонны в почетной когорте чуть позади полководца, идут два брата, Луций и Маркус. Их отец, центурион девятнадцатого легиона Гай Корнелий Август все же добился своего и сделал из них настоящих граждан Рима.

Когда-нибудь позже это, возможно, и случится. А сейчас нужно подняться к сыну, нужно отметить праздник, нужно подготовить Маркуса к школе. Все было нужно, и Корнелию на все это не хватало ни денег, ни сил.

Поднявшись наверх, он застал Луция сидящим на полу и смотрящим на старые отцовские доспехи, которые сначала висели, а теперь попросту валялись в углу пыльного чердака. Он не спеша подошел к сыну и, потрепав его за волосы и кряхтя от боли, сел рядом с ним. Они молча смотрели на груду металла, которая раньше спасала жизнь центуриону в боях, принося победу и славу своему владельцу. Корнелий не мог выдавить из себя ни единого слова. Хорошо, что Луций первым произнес:

– Почему все так сложилось, отец?

Корнелий снова посмотрел на сына. Он не заметил, как тот вырос и возмужал. А теперь, сидя рядом с этим юношей, он понимал, что Луций давно перестал быть ребенком. Тринадцать лет прошло, тринадцать долгих лет пролетели, как одно мгновение, с того момента, когда родила его мать. И вот перед ним уже крепкий молодой человек, с умным взглядом и приятной внешностью, которая досталась ему от матери. Маркус, наоборот, походил на Корнелия: грубоватый, рослый не по годам, не обделенный силой, но доверчивый и несамостоятельный. А этот юнец обладал умом его покойной матери. Огромной силой, конечно, природа не одарила его, хотя постоять за себя он всегда мог. Но вот умом и настырным характером он был в мать, это Корнелий знал точно. Луций смотрел пристально в лицо отца. От заходящего солнца и надвигающихся сумерек оно казалось усталым, каким-то неживым, совсем прозрачным. Только огромный и уродливый шрам говорил сам за себя. Говорил о том, что перед ним тот самый воин, центурион девятнадцатого легиона, к которому прислушивался сам Тиберий.

– Я не знаю, сын, – тихо вздохнув, ответил Корнелий. – Может, потому, что боги отвернулись от меня, может, я чем-то прогневал их? А может… – прикрыв глаза, хотел что-то сказать Корнелий, но его перебил Луций.

– Помнишь, мы были с тобой на охоте прошлой весной, я тогда еще натолкнулся на волка, и он, ощетинившись, бросился на меня?

– Конечно, помню.

– Тогда я испугался и выронил свой лук, а ты мгновенно убил его, заколов копьем. Я видел твое лицо, ты не боялся, ты был спокоен словно бы ничего и не происходило.

– К чему ты ведешь этот разговор, Луций?

– Почему ты не испугался волка, а боишься всех этих людей, которые оскорбляют нас и тычут в тебя пальцами, обзывая трусом и предателем?