Читаем Империя (СИ) полностью

Смотря вдаль и видя, как все зримее становятся окружающие предметы и все отчетливее просматривается горизонт, Луций думал о своем отце, который в этот момент мучился где-то в тюремных подвалах, закованный в железо. От отчаяния Луций сжал кулаки и изо всех сил зажмурился, чтобы не расплакаться. Только сейчас он понял, насколько ему дорог Корнелий и как ему будет не хватать его наставлений, пусть даже порой таких бестолковых и надоедливых. Правда, у них есть еще Марк, который помогает им, несмотря на риски и не думая о собственной шкуре. Любой бы другой на его месте отвернулся от них, а он, словно родной человек, подставляет им свое плечо и подает руку, казалось бы, в уже безвыходном положении. Слава богам, что он появился в их жизни и не бросает их даже в столь трудный час. Без него они бы, скорее всего, уже были проданы в рабство. Да что там – без него они бы давно уже умерли с голоду. Так рассуждал про себя Луций, обратив к разгорающемуся рассвету задумчивое лицо. Внезапно около самого горизонта запылал, словно яркий факел, солнечный диск, отчего в закрытых глазах Луция все стало кроваво-красным. Он разомкнул веки: солнце лишь немного показалось над краем земли, но уже поражало своей яркостью. Что ей, матери-природе, людские заботы и горести? У нее свой цикл жизни и ход времени, непонятный людям, мелким и жалким. А именно таким – мелким, жалким и незначительным – Луций и ощущал себя с той самой минуты, как увидел смерть Юлии и узнал жестокую правду всего произошедшего. Вдруг до его слуха донеслось первое пение жаворонка, который взвился высоко в небо над лагерем и провозгласил своим звонким голосом наступивший день. В казармах послышался шорох, и постепенно из них стали выходить и занимать свои места трубачи, чтобы протрубить подъем и привести в движение военный лагерь. А солнце со своей упрямой настойчивостью все больше и больше выглядывало из-за горизонта. Вскоре оно уже наполовину показалось над землей и стало щедро раскидывать повсюду свои теплые лучи. Где-то громко залаяла собака, затем скрипнула дверь, зазвучали голоса людей. Луций, не спеша, подошел к Мартину. Тот пристально наблюдал за тем, как неподалеку от него дружной колонной ползут муравьи. Чуть дальше в траве они напали на большого кузнечика и, убив его, дружно тащили к собратьям, спешившим к ним на помощь.

– Смотри, Луций, они не чета нам, – внезапно произнес Мартин. – Они живут колонией и без страха и малейшего сожаления кидаются на врага, уверенные в том, что их товарищи последуют за ними. Умирая, они не требуют почестей, зная, что отдали жизнь за свою семью и сделали это без всяких колебаний. Смотри, как ловко они расправились с огромным кузнечиком, который в сто раз больше любого из них! Но он пал, пал, потому что он один, а их много, и они действуют слаженно. А что у нас? Вся наша могущественная империя кидается на беззащитных людей, отнимая у них самое дорогое. Разве это правильно, Луций? Мы считаем себя разумными, а ведь эти букашки куда умнее и человечнее нас. Их маленькая империя не оставит никого из них и не убьет ни одного своего жителя, а если ее крошечные граждане и погибнут, то погибнут, защищая друг друга.

Луций смотрел на этих земных тварей и понимал, что Мартин прав, прав как никогда. Но ему было бы привычнее и спокойнее услышать это от Ромула, но никак не от него.

– Ненавижу ублюдков! Ненавижу тварей! Умирать буду, не прощу! Зубами рвать буду! Ненавижу! Ненавижу! – внезапно вскочив с места, закричал Мартин и принялся в гневе топтать ни в чем не повинных насекомых.

От этого шума проснулись Понтий и Ромул. Поднявшись на ноги, они изумленно смотрели то на безумствующего друга, то на Луция, который, словно зачарованный, наблюдал за его беснованием. Через секунду Луций с перекосившимся то ли от гнева, то ли от бессилия лицом присоединился к Мартину и тоже стал остервенело втаптывать беззащитных букашек в землю. Понтий и Ромул молча глядели на происходящее до тех пор, пока их друзья полностью не уничтожили муравейник. После этого Луций повернулся к товарищам и посмотрел на них пустыми глазами, пугающими горящей в них какой-то дикой радостью. С безумной улыбкой он вдруг схватил Мартина за грудки и, тряхнув его несколько раз, произнес:

– Я клянусь тебе: мы доберемся до тех, кто сделал это с нашими семьями! Я лично буду резать их тела, глядя в их полные ужаса глаза до тех пор, пока жизнь не покинет их гадкую плоть!