Читаем Империя Independent полностью

Следом очнулся слух – он наполнил помещение приглушённым шумом дождя. Павел не сразу сообразил, где он. Он сел; потребовалось ещё с минуту, чтобы прийти в себя. Голова всё ещё гудела и была тяжела, точно мозг стал свинцовым, а звуки он слышал как из-под воды – видимо, хорошенько он всё-таки приложился затылком! Звук открываемой двери ворвался в это закупоренное царство звоном ключей. Мигом проснувшись, Пашка высунулся за дверь каморки. В холле копошился завхоз, встряхивая зонт. Опять он здесь!

Интуиция не подвела Павла, когда он вынес пакет с трофеями Николая Петровича ко входу. Увидев на железных креслах в холле этот пакет, завхоз, с минуту колеблясь, прислушиваясь и заглянув в коридор, где свет был погашен, забрал пакет и был таков. Николай Петрович спешил, а вечерний приём горячительных напитков и в особенности погоня напомнили о себе, и он чуть было не проспал поезд. И потому пакет, услужливо приготовленный «сторожем» на вынос, оказался как нельзя кстати.

«Сообразил, старый хрыч» – чертыхался Николай Петрович, как всегда возясь с ключами. Право, не мог же он отправиться к тёще, где его уже поджидала супруга, без должного запаса моющих средств, которыми его вторая матушка, между прочим, пользовалась целый год! Раскрыв зонт, завхоз торопливо засеменил через школьный двор, перебирая пальцами под ручками тяжеленного пакета.

Когда он вышел за калитку и запер её, по обыкновению выругавшись и уронив сначала пакет, а потом зонт, Павел покинул школу и последовал за ним. Зонта у него не было, а потому очень скоро он вымок до нитки и замёрз от этого, хотя похолодало не очень сильно. Недалеко от подъезда Николая Петровича он прождал около получаса; затем подъехало весёлое жёлтое такси, и завхоз погрузился в него вместе с обильными котулями, среди которых был и тот пакет. И такси уехало. Увозя с собой Николая Петровича, а вместе с ним и угрозу непрошеных визитов в школу. Но всё же утомлённый пьянкой ум завхоза был не спокоен: открытая кладовая, свет в витринах, хотя общее освещение коридора включалось как раз рядом с кладовой, а подсветка – с другой стороны, и этот запах… «Афанасич, у тебя крыса сдохла!»… и тут его словно током ударило. Он же не видел в кладовой ловушек для крыс! Да и с чего им там быть, там же одна химия!

Но было поздно. Такси уже стояло у вокзала, а поезд – у платформы. Да и свет ведь кто-то выключил, и пакет вынес… а Пашка этот? Наверняка его проделки, а Афанасич дрых и ничего не слышал! Что за мысли странные? Не, пора тебе, пора, дорогой Николай Петрович, в отпуск!

Глядя на жёлтый бампер такси, мелькнувший пару раз среди других машин и скоро скрывшийся совсем, Павел ощутил, как с дождём точно вымывается свинец из головы, и плечи распрямляются, словно с них сняли накидку для рентгена. Но появилось чувство голода – такое, что его чуть не согнуло пополам. Прохожие уже начали на него оглядываться: промокший насквозь подросток в футболке, шортах и старых кедах. Убедившись, что завхоз свалил, Павел повернул к дому.

В тот день сама погода благоволила собраться на кухне и опрокинуть рюмаху-другую: дождь из сильного превратился в моросящий, и ветер усилился – тот самый пронизывающий морской ветер, холодный даже в самый жаркий день; стало промозгло и слякотно. Зубы Пашки колотили дробь, когда он пнул по обыкновению не запертую дверь своей квартиры. С кухни лился перегарно-дымный свет вперемешку с нетрезвыми голосами. В них он узнал, кроме прокуренного тембра бабки, заядлого дружка её Лёшку, крикливую особу из соседнего подъезда Надьку и ещё чей-то мужской голос, ему не знакомый. Последнее обстоятельство впрочем его вовсе не удивило: новые гости появлялись здесь часто – появлялись, пили, спали и исчезали в пучине прокуренного времени; он их даже не пытался запоминать.

Появления его не заметили. Павел сразу пошёл в комнату, но на тахте ждал сюрприз: незнакомый ему полуголый мужик, крепко спящий. Злость начала импульсами пробегать по позвоночнику, сжимать кулаки, молоточками отстукивать в висках. Пашка раскрыл дряхлый шкаф и отпрянул: вся одежда, и его и бабки, валялась вперемешку, дополненная парой старых обувных коробок сверху. Вместе со злостью возникло дурное предчувствие… по какому поводу праздник?

Взяв спящего мужика сначала за ногу, потом за руки, Павел стащил его на пол – тот брякнулся не хуже поролонового Жоржа, и единственным отличием стало сонное ругательство. Павел приподнял верхнюю часть тахты. Под матрацем, в самом дальнем углу, он хранил деньги, данные отцом перед отъездом. Хранил в конверте, подсовывая его между матрацем и нижней рамой тахты, так чтобы не было видно, если только матрац не перевернуть полностью.

Конверта не было.

Громкий стук, донёсшийся из комнаты, не могла пропустить мимо ушей даже развесёлая компания на кухне.