Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Объятый отчаянием, он сидел, ссутулившись, на террасе. Снизу, с берега, изредка доносились крики морских птиц, когда ловцы устриц выуживали свою добычу. Теперь мы знали, почему округа была такой пустынной. Если верить Вибуллию, половина сенаторов прознали о том, что случилось в Луке, и больше сотни их отправилось на север, пытаясь урвать свою часть добычи. Они отринули солнце Кампании ради того, чтобы понежиться в лучах самого теплого солнца на свете — власти.

— Я дурак, — сказал Цицерон, — раз считаю волны здесь, пока будущее мира решается на другом конце страны. Давай посмотрим на дело трезво, Тирон. Я растратил свои силы. У каждого человека есть время расцвета, и мое уже прошло.

В тот же день вернулась Теренция, повидавшая Кумскую сивиллу. Она заметила пыль на коврах и мебели и спросила, кто был в доме. Цицерон нехотя поведал о случившемся.

Глаза его жены засияли, и она взволнованно воскликнула:

— Как странно, что ты говоришь об этом! Сивилла предсказала именно такой исход. Она сказала, что сперва Римом будут править трое, потом — двое, после них — один, и наконец — никто.

Услышав эти слова, даже Цицерон, считавший чрезвычайно глупой мысль о живущей в сосуде и предсказывающей будущее сивилле, был впечатлен.

— Трое, двое, один, никто… — пробормотал он. — Что ж, мы знаем, кто эти «трое», — тут все очевидно. И я могу догадаться, кто такой «один». Но что за «двое»? А кого она имела в виду, говоря «никто»? Или так она предсказывает хаос? Если так, я согласен — вот что последует, если мы позволим Цезарю растоптать наши порядки! Но хоть убей, не вижу, как мне его остановить.

— Но почему именно ты должен его останавливать? — спросила Теренция.

— Не знаю. А кто же еще?

— Почему именно ты должен всегда ставить преграды честолюбию Цезаря, а Помпей, самый могущественный человек в государстве, не делает ничего, чтобы тебе помочь? Почему это твоя обязанность?

Цицерон долго молчал и в конце концов ответил:

— Хороший вопрос. Возможно, с моей стороны это обычная самонадеянность. Но могу ли я и впрямь с честью отступить и ничего не делать, когда внутренний голос вопит, что государство движется к бедствию?

— Да! — страстно выкрикнула Теренция. — Да! Конечно! Разве ты недостаточно страдал из-за того, что противостоял Цезарю? Есть ли в мире человек, который выстрадал больше? Почему не дать другим продолжить бой? Ты уж точно заслужил право на покой! — И тихо добавила: — Уж я-то наверняка заслужила.

И вновь Цицерон надолго замолчал. По правде говоря, я подозревал: получив известие о соглашении в Луке, он в глубине души сразу же понял, что не может и дальше противостоять Цезарю — если хочет остаться в живых. Надо было лишь, чтобы кто-нибудь прямо сказал об этом, как сделала Теренция.

В конце концов он устало вздохнул — я никогда еще не слышал от него такого усталого вздоха.

— Ты права, жена моя. По крайней мере, никто никогда не сможет упрекнуть меня в том, что я не видел, кто такой Цезарь, и не пытался его остановить. Но ты права: я слишком стар и слишком устал, чтобы и дальше сражаться с ним. Мои друзья поймут, а враги все равно будут поносить меня, что бы я ни сделал; так почему меня должно заботить то, что они думают? Почему я не могу наконец насладиться досугом здесь, на солнце, с моей семьей?

С этими словами он потянулся и взял супругу за руку.

Но все-таки Цицерон стыдился того, что прекратил борьбу и сдался. Я знаю это, поскольку, отправив письмо Помпею в Сардинию, чтобы сообщить об изменении своих взглядов, — «отречение», как он это назвал, — он не дал мне на него взглянуть и не позволил скопировать. Не показал он письмо и Аттику. Одновременно он написал консулу Марцеллину, объявляя, что желает отозвать из сената свое предложение о пересмотре земельных законов Цезаря. Он не давал никаких объяснений, — впрочем, в них не было нужды: все поняли, что государственный небосвод повернулся и новое расположение звезд неблагоприятно для Цицерона.

Мы вернулись в Рим, полный слухов. Немногие знали, что замышляют Помпей и Красс, но постепенно распространилась весть, что они намереваются пойти на консульские выборы вместе, как уже делали прежде, хотя каждый знал, что они всегда ненавидели друг друга. Однако некоторые сенаторы были полны решимости дать отпор бесстыдству и высокомерию триумвирата. Были назначены прения о распределении консульских провинций; одно из предложении состояло в том, чтобы лишить Цезаря обеих Галлий, и Ближней, и Дальней. Цицерон знал: если он посетит курию, его спросят, что он думает об этом. Поначалу он решил остаться в стороне, но потом рассудил, что рано или поздно ему придется совершить публичное отречение, так почему бы не покончить с этим сразу?

Он начал работать над речью.