Читаем Императорский покер полностью

Париж с успехом мог защищаться, причем — до бесконечности долго. Лишь бы только император успел настичь врага и устроить им последнюю баню. Но тот не успел, поскольку чуть раньше его приятель юности, маршал Мармон, самым позорным образом сдал армию обороны столицы Александру. И царь Александр впервые въехал в Париж на арабской кобыле "Эклипс", которую получил в подарок от «брата» в Эрфурте, после чего начал флиртовать с первой женой Наполеона, Жозефиной. Ночью 23 мая они провели романтическую прогулку по парку Мальмезон. Было холодно, она же была в слишком легком платье с большим декольте. Простудилась Жозефина еще раньше, вместе с царем посещая имение своей дочери Гортензии в Сен-Льё. 23 мая ее добило, через несколько дней она скончалась.

В 1815 году, после Ватерлоо, царь появился на берегах Сены во второй раз — уже как «Освободитель мира». Они свергли «узурпатора» и учредили Священное Согласие. Граф Уваров в пропагандистской брошюрке "Император Александр и Бонапарт"[124] кратко заявил: "Рождается новая эра. Имя ей: АЛЕКСАНДР".

А вот Байрон спросил:

Гнулась, под кнутом или тряпкой, до самой земли, и Пушкин отвечал Байрону страшными словами: "Святая Россия сделалась страной, в которой жить уже нельзя…".

В 1815 году два великих игрока разбежались на две стороны света, печалясь из-за того, что это уже конец эпоса. Словно в детской считалочке из-за океана, который через полтора века припомнил Кен Кизи в своем "Пролетая над кукушкиным гнездом":

«Кукушкино гнездо» на американском сленге — это сумасшедший дом. А разве мир не был всегда сумасшедшим домом? Тем самым третьим, кто полетел в 1815 году над кукушкиным гнездом, был Великий Дух Покера, разыскивающий новых партнеров для очередной крупной игры. Дух вознесся над земным шаром и обнаружил — игра вечна.

Но давайте вернемся к Наполеону и Александру. Когда игра закончилась, жизнь утратила свой вкус, их взяла на руки нянюшка меланхолия и заныла печальную колыбельную о божественном, очищающем одиночестве. Один очутился в скиту Святой Елены, откуда он вполне мог сбежать — ему предлагали несколько вариантов, все они были прекрасно подготовлены. Наполеон отказался — здесь он нашел катарсис в долгом страдании. Именно там он сказал:

— Россия — это мощь, которая самым широким шагом марширует в направлении доминирования над миром.

Второй, отдав правление Россией в руки садиста Аракчеева, отчаянно искал одиночества в мистицизме и в наиболее далеких, не населенных уголках собственной империи, когда ездил, непонятно зачем, в архангельскую губернию, на берега Белого моря, Ботнического залива и в северные закутки Финляндии. "Суровые пейзажи этих практически пустынных стран действовали успокоительно на душу царя, и они давали ему столь желаемый покой. Довольно часто он находил там какой-нибудь монастырь, затерявшийся где-то среди лесов или же на берегу озера. Тогда он вел с монахами долгие беседы, завидуя их внутреннему спокойствию, духовному покою, в конце концов — неустанному общению с Богом" (Палеолог). После его таинственной смерти долгое время верили, будто бы он не умер, но сбежал от мира, чтобы превратиться в отшельника Кузьмича.

"Общение с Богом". В тишине, которой оба окружили себя в последние годы жизни, оба разговаривали с Богом. До сих пор они снисходительно относились к Человеку, распятому по согласию умывшего руки Понтия Пилата; корсиканец был квази-индифферентным "деистом", русский — антикатолическим мистиком. В течение многих лет Александр милостиво терпел "иудея, имя которого приняла секта христиан". Наполеон же, увидав двенадцать серебряных статуй в каком-то соборе, стал строить из себя глупца:

— Это кто такие?

— Так это же двенадцать апостолов, сир!

— Заберите их отсюда, переплавьте в монеты и пустите в оборот, чтобы творили добро, как приказал их учитель!

Но когда они остались друг без друга и своего стола колоссальной игры, сами перед лицом бесплодности всех иных событий, до них дошло, что только лишь беседа с Христом способна вернуть им чувство связи с чем-то великим и мистическим, типа утраченного. И тогда они погрузились в набожность.