Читаем Императорский безумец полностью

Боже мой, когда летом двадцать первого года Ээва через брата Тимо Георга наконец узнала, что все это время Тимо содержался в Шлиссельбурге, она стала добиваться сведений об условиях жизни заключенных. За эти годы она, правда, получила от Тимо несколько писем. Но где и в каких условиях он находился, в этих письмах, само собой понятно, не говорилось ни слова. Между прочим, весной двадцать первого года мы с Ээвой даже ездили в Шлиссельбург. В надежде (или скорее в тревоге), что вдруг Тимо содержится в тюрьме именно за этими стенами. Но поскольку у нас не было разрешения пройти в крепость, ни один лодочник не решился перевезти нас из города на остров (это было им явно запрещено), и нам не удалось попасть на прием к генерал-майору Плуталову, чтобы спросить о Тимо. Так что от нашей поездки прок был лишь тот, что мы собственными глазами видели этот остров и громадные топорные башни на нем, мы пытались представить себе, каково же могло быть там, в этой огромной каменной чаше, среди льда и воды. Летом, после того как Георг добился для нас ясности, Ээва отыскала в Петербурге конопатого генерала Плуталова, и — в точности как с фонвизинскими героями — сама фамилия свидетельствовала, что он за человек. Но что Ээва могла услышать от него или от его адъютанта?! Что государственные преступники живут в Шлиссельбурге прямо как у Христа за пазухой. Помещения достаточно светлые и просторные, никакой чрезмерной сырости, здание хорошо отапливается, питание более чем достаточное. А что до режима, так: «Режим, милостивая государыня, разумеется, таков, какого они заслужили своими преступлениями». Так что даже по генералу Плуталову до игры на фортепиано было далеко. Но Ээва на этом не успокоилась. Она разыскала одного вышедшего в отставку плуталовского тюремного сторожа, как я понимаю, одеревеневшего на своей должности бесчувственного старика, но обуреваемого жадностью получить деньги на водку и поэтому склонного к откровенности. Этот нарисовал картину совсем иную: фундамент двухсотлетних, саженной толщины стен заложен в грунтовых водах этого плоского острова, и конечно же стены пропитались водой, как губка. Долгой зимой на озерном ветру они настолько промерзают, что все лето изнутри от них веет холодом. А ведь ледяной погреб предохраняет мясо от гниения, ха-ха-ха. Камеры как низкие подвалы для хранения репы. В камере — койка, табурет, стол, параша. Книги — только молитвенник…

Так что вчера вечером в первое мгновение я не знал, как мне следует отозваться на слова Тимо по поводу фортепиано. Я бросил на Ээву беспомощный взгляд и сказал Тимо насмешливо, наугад:

— Значит, император пожаловал бывшему флигель-адъютанту флигель?

— Именно, — кивнул Тимо.

— То есть как?

— Очень просто. В один прекрасный день сторожа внесли его ко мне. Великолепный инструмент Шрёдера, и Плуталов явился сообщить, что прислал его лично государь император.

— Кхм… Фортепиано, наверно, там не часто встречается?

— Плуталов сказал, что это было первое.

— А что заставило императора тебе его послать?

— Откуда бедному императорскому безумцу знать, что именно заставляло его мудрого императора совершать безумные поступки. Мне остается только предполагать.

— И как ты думаешь?

— Должно быть, считал, что от музыки расслабнет мой дух. Мог считать, что там, в каменном мешке… подобная императорская предупредительность уже сама по себе окажет известное воздействие… И ведь оказала. Я не скрываю… Представь себе: все серо, скользко, тяжко, немо. И вдруг среди всего этого черное, блестящее, звонкое существо… Уже одно это… Да еще музыка… Миры, которые ты можешь раскрыть для себя игрой… А ты обрек себя на гниение — в то время, когда твой государь ждет, надеется, просит, чтобы ты все-таки образумился и попросил его…

Все еще не вполне веря и в то же время для того, чтобы как-то выразить признательность за доверие, — возможно, то была с моей стороны просто вежливость, возможно, и некая доля батрацкого виляния хвостом, черт его знает, я спросил:

— Но они тебя не расслабили?

— Я надеюсь.

Наверняка, иначе они бы не выбили ему потом зубы. Не знаю точно когда. И по сию пору не знаю за что. Вообще я ведь решил ничего о прошлом у него не спрашивать (захочет, так скажет сам, его дело), а вот вчера заговорил о Шлиссельбурге и нарушил свое решение.

Я спросил о другом:

— А какие у вас с Ээвой дальнейшие планы?

От волнения Тимо встал:

— Кхм… какие планы можно строить в нашем положении?

Ээва сказала:

— Прежде всего Тимо должен полностью окрепнуть.

— А потом? — спросил я несколько, правда, назойливо, но мне было интересно, и касалось это будущего, а я никому не обещал, что вообще ничего не буду спрашивать.

Тимо подошел к Ээве и, глядя ей в глаза (причем по Ээвиному профилю я видел, что моя сестра сомневается, следует ли мне знать о том, что Тимо намеревается мне сообщить), сказал:

— Ээва каждый день говорит мне то же самое, что и ты сказал недели две назад. За кофе. Помнишь?

— А именно?

— Что для нас единственный выход — бежать.