Читаем Императорский безумец полностью

Это началось в серой предрассветной мгле. Я услышал зов и пошел на него. Колени и щиколотки у меня были будто стреножены, двигался я с трудом, но я должен был идти. И тут они стали ударять меня в грудь, по плечам и по лицу. Хотя, правда, совсем не больно. В сущности, будто ударяли тяжелыми черными кожаными мушиными хлопушками, которые каждый раз отдергивали прежде, чем я успевал их схватить. Их неуловимость вызывала чувство страшной беспомощности и безнадежности, я перестал их ловить. Перестал, потому что они шлепали меня по рукам (кстати, совершенно беззвучно, так что «шлепали» — слово неточное), они будто склеивали мне руки. Когда я, улучив момент, освободил руки, от напряжения они оказались бессильными. Время от времени шлепки без звука приходились по лицу и не давали дышать. Помню, когда в продолжение трех-четырех ударов сердца я не мог открыть глаз, я подумал: пусть! Крутом так мало света, что я почти ничего не теряю…

Я двигался на зов, хотя это становилось все труднее. И (как-то удивляясь своему неудивлению) я понял: меня дразнили иквибы — я знал, что пробираюсь на зов для того, чтобы зовущий понял свою ошибку. Тот, кого звали, был вовсе не я. Я явственно слышал — но явственно не в прямом смысле слова, на самом деле довольно смутно, однако безошибочно — звонкий шепот где-то впереди звал:

— Timothee! Timothee!

И я пробивался только для того, чтобы объяснить, что я совсем другой человек, что ко мне это не относится. И хотя все было странно давяще (как часто во сне), удивлялся я только одному — что мне приходится бороться с иквибами. У меня же никогда ничего общего с ними не было! Они никогда ко мне не являлись. Никогда в жизни я их собственными глазами не видел, и сейчас, в темноте, мне тоже не было видно, какие они. Но я твердо знал, что это были именно они. И что солоноватый вкус во рту появился оттого, что своими крошечными, почти совсем не ощутимыми коготочками они царапали мне лицо, и оно должно было быть в крови… Вдруг я вышел из удушливой пещеры и сразу оказался в моем детском Тёмби, на каннукаском дворе. Посреди двора — груды свежей сосновой коры, в них отцовский скобель. И там, на дворе возле колодца, возвышается над травой крест из двух белеющих бревен, небрежно окоренных и от этого полосатых, полторы сажени в высоту и сажень в поперечине… Под крестом стоит Риетта и белым платочком вытирает глаза. Анна в это время спокойно ведет беседу с господином Латробом и нэресаареским Тийтом. У господина Латроба плотничий молоток, рядом Тийт держит в руке четыре длинных кованых гвоздя. Тимо отделяется от них и дружески приближается ко мне, кладет руки мне на плечи и растроганно говорит:

— Якоб… с твоей стороны… просто замечательно, что ты все же пришел, чтобы дать себя распять вместо меня…

Он поворачивается к Ламингу, он тоже, оказывается, стоит там, и Тимо говорит ему:

— Ваше величество… подайте лестницу, чтобы было на что встать. И делайте, что вам положено.

Я вижу: Ламинг прислоняет к кресту лестницу с тремя перекладинами. Потом подходит к нам, ко мне и Тимо. Он берет нас обоих под локти и ведет к кресту. И, господи боже мой, я не знаю, что мне делать…

Если бы я был уверен, что я тот, кого они хотят распять… если бы я был уверен, я оттолкнул бы от себя Тимо и крикнул: что это еще за бред! Но мне стыдно кричать и протестовать… потому что, может быть, распят должен быть Тимо… И я, в сущности, не знаю, если все-таки это должен быть Тимо, не следует ли мне предложить, чтобы вместо него распяли меня. Ибо ведь Тимо думает, что я поступлю именно так, и Риетта смотрит, и Анна тоже… И хотя это невыносимая боль и медленная смерть — быть распятым почетно. Я не знаю, что мне делать. И от этого незнания внутри у меня затягиваются такие тугие узлы, что я чувствую: они меня задушат, прежде чем я успею дойти до креста…

Я проснулся от удушья, весь в поту и, ничего не понимая, смотрел на бревенчатый потолок, свежевыбеленные каменные стены, на распахнутые в предрассветную дымчатость крестовины оконных рам… прежде чем сообразил, что я здесь, в моем новом старом пыльтсамааском доме, лежу на полу в нашей предполагаемой спальне на соломе…

Пыльтсамаа, понедельник, 29 мая 1829 г.

В субботу мы с Анной побывали в ризнице у старого Рюккера, и он прочел над нами положенные слова. С глазу на глаз я еще до того сказал старику (да ему, поди, это и раньше было известно), что у нас с Анной давно мог бы в доме пищать ребенок и что поэтому не стоит господину пастору расходовать на нас излишне много слов, как это принято с молодоженами. Рюккер был достаточно благоразумен, чтобы не упрекать нас в безнравственности. Однако, поскольку он уже свыше сорока лет тянет свою лямку, речь его все же была вдвое длиннее, чем следовало.