Читаем Император вынимает меч полностью

Он не раздражал подданных чрезмерным властолюбием или варварской роскошью. Если уж говорить о властолюбии, единственной слабостью Гиерона были укоренившие у трона родственники. Если уж вести речь о роскоши, то недовольство могли вызвать лишь архитектурные проекты тирана: роскошный дворец на Ортигии, поражающий воображение храм Зевса, грандиозный алтарь длиной в триста шагов, великолепный театр, признанный лучшим в греческом мире. Но разве все это делалось не во славу города?

Он не был тщеславен. При его дворе не подъедались всякие там баснописцы, бумагомараки, мнящие себя гениальными скульпторы и живописцы. В отличие от других тиранов Гиерон позволял себе быть щедрым в развлечениях, какие не только прославляли его имя, но и несли практическую пользу. Он приказал построить громаднейшее из всех существовавших судно, какое за ненадобностью подарил потом царю Птолемею; больше дарить его было некому, ибо корабль мог пришвартоваться либо в Александрии, либо в Сиракузах, так что владыке Египта только и оставалось, что совершать на нем круизы от Фароса до Ахрадины. Тиран поощрял строительство невиданных оборонительных механизмов, какие проектировал племянничек Архимед. Кому-то это казалось глупым расточительством, ведь не было армии, способной взять приступом гигантские стены Сиракуз. Не было, но это не значило, что ее не будет. И потому Архимед чертил и чертил свои машины, а умелые мастера воплощали их в металле и дереве. Это также стоило недешево, но зато тиран мог быть уверен, что война не застанет врасплох.

Он предчувствовал страшную войну, какая могла затронуть и Сиракузы, и пытался предотвратить ее. Но события развивались помимо воли Гиерона, хотя сразу же коснулись и Сиракуз. Видя слабость Рима, Гелон, сын и наследник, стал выступать за союз с Карфагеном. Глупец даже попытался учинить бунт, но к счастью, умер. К счастью… К счастью, Гиерон не только строил корабли и возводил храмы. Сын Гелона, Гиероним был ничем не лучше папаши, и Гиерон даже подумывал о том, чтобы передать власть народу, но не успел. Смерть упредила его намерения. Смерть, которая, казалось, никогда не придет.

Великий Гиерон умер! — объявили миру. Умер, умер, умер — эхом разнеслось по форумам и улицам насторожившихся городов: Рима, Карфагена, Александрии, Пеллы. Что-то будет, что-то будет, что-то… Но что?

Этим вопросом задавалось немало умных голов. А самые мудрые спешно собирали дары, чтобы почтить ими пятнадцатилетнего юношу, вдруг заполучившего корону Сиракуз.

Гиероним… Каким он был, мы уже никогда не узнаем. Римские историки представили его в черных тонах, юнцом взбалмошным и поддающимся чужому влиянию. Подозреваю, что он был не столь уж взбалмошен и совсем неглуп, а, напротив, очень даже себе на уме, раз не захотел плясать под дудку властолюбивого Рима.

Гиерон поставил при внуке опекунский совет из влиятельных мужей, но тот мало что решал, так как характер у нового тирана был, прямо скажем, вздорный, и потому большая часть советников Гиерона и наставников самого Гиеронима на всякий случай разбежалась, решив, что лучше сохранить голову, нежели влияние и богатство. Остались лишь трое, к чьим словам юнец хоть сколько-нибудь прислушивался: Адранодор, Зоипп, дядьки юного тирана, и некий Трасон — все, как один, препорядочные проходимцы, но люди неглупые. Двое первых выступали за союз с Карфагеном, Трасон был сторонником Рима. Советники наперебой уговаривали царя, отстаивая каждый свою точку зрения, а тот развлекался их ссорами.

— Давай, Трасон! — подбадривал царственный шалопай, ковыряя прыщ на носу. — Давай загни чего-нибудь против пакостного Карфагена! А теперь ты, Зоипп расскажи мне про мерзкий Рим!

Юнец тешился, не желая понять, что ни Риму, ни Карфагену сейчас не до шуток. А что, ему, Гиерониму жилось неплохо. Сицилийский хлеб был нарасхват, благосклонности Сиракуз искали как чванливые римляне, так и не менее высокомерные карфагеняне. Ему было весело!

В конце концов, верх одержали Адранодор с Зоиппом. На пару они заклевали Трасона. Того обвинили в измене, благо он и впрямь успел войти в сговор с римлянами, и обезглавили. После этого Гиерониму не оставалось ничего иного, как обратить благосклонный взор на Карфаген, вернее, на Ганнибала. Он отправил к Ганнибалу посольство, а тот прислал в Сиракузы двух своих офицеров — братьев Гиппократа и Эпикида, мужей искушенных и на дело быстрых, и к тому же наполовину, — по матери, — сиракузцев. Посланцы вскружили юнцу голову рассказами о доблестном Пирре, едва не овладевшем Италией.

— Чем великий царь хуже Пирра?! — высокопарно восклицал Гиппократ.

— Чем?! — вторил Эпикид.

— Чем? — подхватил и сам Гиероним. — Чем?!

Он нацеплял на тощее тело доспехи, по слухам подаренные Гиерону самим владыкой Эпира, совал голову в шлем и корчил воинственные рожи. Верно, он уже видел себя восседавшим в золоченом кресле на Капитолии. Еще громче забарабанили молоты оружейников, Архимеду было велено плюнуть на чертежи и изобретать новые механизмы — теперь уже для штурма городов.

— Я буду как Пирр, как Деметрий, как Александр!