Наполеон не преминул воздействовать на Александра прежде всего своей осведомлённостью. 7 мая 1811 г. он дал Куракину частную аудиенцию и заявил ему: «Будем говорить прямо: вас раздражает герцогство Варшавское, вы хотите завладеть им! <…>. Вот почему я вооружаюсь и вооружусь ещё больше. При первом известии о враждебном движении ваших войск сяду на коня, воевать мне не учиться!»[744] Куракин, как ему было предписано инструкциями Александра I и как сам Александр делал это в беседах с Коленкуром, заверял Наполеона, что Россия никому не угрожает, но на вооружение Франции вынуждена будет ответить тем же. «Ах, князь Куракин, — снисходительно улыбался Наполеон, — по всему тому, что вы говорите, вижу, что от вас скрыты тайны вашего кабинета»[745].

Так, разыгрывая друг перед другом только намерение прибегнуть к ответным мерам, наполеоновская Франция и царская Россия давно уже (с февраля — марта 1810 г.) взапуски готовились к войне.

<p>Глава III. Гроза двенадцатого года</p>

Настала — кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

<p>1. Накануне</p>

Cигналом к началу военных приготовлений стал для России и Франции австрийский брак Наполеона. «Новость сия, — свидетельствовал находившийся тогда в Петербурге идеолог феодальных коалиций Жозеф де Местр, — повергла все умы в ужас: и действительно, я не представляю более страшного удара для России»[746]. «Умы» политиков не только России и Франции, но и всей Европы поняли, что «новость сия» означает поворот внешнеполитического курса Франции с России на Австрию и неизбежно сулит скорую войну против России. Наполеон не хотел этой войны. С момента своего прихода к власти он всегда стремился к миру и союзу Франции с Россией. Ни в 1805, ни в 1806–1807 гг. не поднимал он меч против неё первым. Теперь же воевать с Россией было для него ещё более нежелательно, по-прежнему, с 1808 г., почти половину его солдат (до 400 тыс.!) отвлекала на себя Испания. Кроме того, в разных концах Европы он держал гарнизоны, следившие за соблюдением континентальной блокады. Поход в Россию был нежелателен для Наполеона ещё и потому, что пришлось бы оставлять в тылу весь континент, роптавший против его просвещённого деспотизма. Наконец, учитывал он и пространства России (равные почти 50 Испаниям), тяготы её климата, бездорожья, социального варварства, узаконенного крепостным правом. Уже перед отъездом в поход против России он признался своему министру полиции и бывшему послу в Петербурге Рене Савари: «Тот, кто освободил бы меня от этой войны, оказал бы мне большую услугу»[747].

Все доводы против войны с Россией обрели для Наполеона особую, казалось бы неодолимую силу, после того как 20 марта 1811 г. случилось самое важное, поистине судьбоносное событие в его личной жизни: родился его сын, законный наследник, продолжатель династии Бонапартов.

Когда Мария-Луиза забеременела, не только оба супруга, но и весь императорский двор, все родственники и соратники императора пребывали в ожидании. Наполеон, интуитивно уверенный в том, что родится сын, беспокоился только о самочувствии жены при возможных осложнениях во время родов. Она же боялась не только опасности, грозящей при родах ей и её младенцу, но и разочарования, которое вызвало бы у императора и вообще у всех французов рождение не наследника — сына, а дочери.

Когда вечером 19 марта 1811 г. над Парижем зазвонил большой колокол собора Нотр-Дам, горожане поняли: у императрицы начались роды[748]. Все уже знали, ибо накануне было объявлено, что если родится дочь, последует артиллерийский салют из 21 залпа, а если сын — из 101 залпа. Когда прозвучал 21 залп, наступила долгая пауза. С тем большим ликованием парижане услышали ещё 80 залпов, которые оповестили мир о том, что династия Бонапартов обрела законного наследника.