Читаем Имяхранитель полностью

– Я права, – заключила архэвисса. – Пройдемте на веранду. Предпочитаю устраивать трапезы именно там. Люблю, знаете ли, свежий воздух.

Они двинулись к дому.

– Виктор, мальчик мой, – нахмурилась Люция, когда они оказались перед столом, – ты-то куда? Не спеши-ка усаживаться. Тебе, знаешь ли, необходимо сначала привести в порядок лицо и руки и сменить одежду. От тебя, прости, пованивает. Изволь, милый внук, следовать заведенным в доме гигиеническим и эстетическим правилам. Шагом марш в ванную!

Вик испустил вздох страдальца и побрел в дом.

– Славный парень, – сказала эвисса Комнин, когда он удалился. – Самостоятельный. Независимый. Представляете, возомнил, что богатство, нажитое предками, тратить на собственные нужды предосудительно. Результат налицо. Вместо внука-кадета, каким он был совсем недавно, я имею сейчас внука – стихийного анархиста. Шляется по улицам, дружит с какими-то одиозными субъектами, едва ли не безымянными, и уж, разумеется, поголовно непризнанными гениями. Под лавками ночует. Прудона почитывает, Бакунина. Откуда литературу берет, понятно – со всеми местными контрабандистами на короткой ноге. За Пределами бывал, о том знаю доподлинно. Я пока что не препятствую, пусть живет, как считает правильным. Конечно, до тех пор, пока бомбы мастерить не начнет.

– Бомбы внутри Пределов не взрываются, – резонно заметил Иван. – Во всяком случае, сколько-нибудь годные к скрытому ношению. А такая, которая взорвется, должна быть размером… да почти с этот стол. И веса соответствующего. Для самодеятельного террориста мало подходяще.

– Знаю, знаю. Но что, если эти сбрендившие колоны – в самом деле непризнанные гении? Откроют какой-нибудь кардинально новый закон природы и – бум! Полгорода на воздусях.

– Вряд ли, – протянул имяхранитель с сомнением.

Сомнение в первую очередь относилось к собственным его словам. В голову настойчиво лезла мыслишка о том, что Вик отнюдь неспроста крутится возле таксомоторов. Чем автомобиль не адская машина? Тут вам и убийственная начинка, сокрытая в двигателе многошагового расширения (особенно некоторым образом доработанного), тут вам и средство быстрой доставки. Тут и отменная маскировка.

«Экая все дрянь тебе сегодня мерещится», – осадил он себя и повторил твердо:

– Вряд ли.

– Ох, только этим и успокаиваюсь, – сказала Люция. – Догляд за ним, безусловно, существует. Негласный, но плотный. Хватит мне и того, что одного уже прозевала.

– Имеете в виду Валентина?

– Его. – Люция ничуть не удивилась осведомленности собеседника. – Я, признаться, всегда ждала от внуков чего-то подобного. Даже худшего, пожалуй. Понимаете, дочку, их мать, я родила нечаянно и очень поздно, мне уж изрядно за сорок было. А от кого! Извините за подробности, но это был самый настоящий жиголо – да такой, что пробы негде ставить. Вдобавок извне. Вообразите! Каталонский кабальеро, как сам он любил представляться. Этакий Гильем де Кабестань нашего времени. – Люция невесело усмехнулась. – Но, как бы то ни было, я давно уже перестала стыдиться этого.

Иван из вежливости придал лицу понимающе-скорбное выражение. Имя человека, с которым Люция сравнила своего давнего беспутного возлюбленного, было ему совершенно неизвестно. Но при этом почему-то ассоциировалось с гудением ветра в корабельных снастях, скрипом лебедок, запахом рыбы и просмоленной пеньки[4]. Он покачал головой и сказал:

– Помилуйте, сударыня, чего вам стыдиться! Мы тут до сих пор не выродились в скопище уродов, безымянных да скорбных умом только благодаря лучшим из наших женщин. Тем, которые не боятся любить мужчин извне.

– Возможно, вы правы, Иван. Жаль только, не в моем случае. Девочка удалась в папу. Прехорошенькая, но сумасбродная. И, к сожалению, весьма недалекая. Мне заниматься ею некогда было. Да чего там юлить, не больно-то и хотелось. Отдала в пансионат. Лет пятнадцать ей только-только исполнилось, глядь – она уж на сносях. Двойню ждет. Заявила, что понесла от самого великого князя. Помните, наверное, был тогда такой, Платон Ромас?

– Плохо, – не своим голосом сказал Иван. – Почти вовсе не помню.

– Отчего же? – удивилась Люция.

– После потери Имени и не то бывает, – буркнул Иван, пряча глаза.

– О… Я, должно быть, сделала вам больно? Простите, если так.

– Пустое. Дело давнее. Пережитое и накрепко забытое.