Читаем Имена мертвых полностью

Утренние колебания отпустили Марсель, в ней окрепла решимость — спасибо Лоле! — теперь она была готова к любым потрясениям; она не одна, общая цель сплотила троицу в единый отряд. Сколько еще впереди неожиданностей? кто знает! но на улице, под ярким, солнечным, голубым небом преграды перестали казаться роковыми. Даже напоминание о реаниматорах (в виде восьмисот талеров с телефонной тумбочки и из кармана пальто Марсель) стало поводом для беспечной болтовни.

— Пообедаем в «Тройке», я угощаю, — Марсель шуршала веером купюр. — Расстегай и солянка с грибами!

— А где это — «Тройка»? — полюбопытствовала Ана-Мария.

— На улице Рождества, рядом с мостом Цезаря. Ты там не была? шикарный ресторан! вечером там играют на ложках и на балалайке — это вроде банджо…

— Я не бываю в тех местах. У вокзала сажусь на «девятый» трамвай — и до стадиона.

— Ну значит, Киркэнк ты знаешь — там на Лассара тоже есть одно местечко…

— Нет, я к реке хожу, в студенческий центр…

— А танцуешь — в Заречье? — Шариковый снаряд на руке Аны-Марии намекал на ее знакомство с нравами рыночного района в Монгуардене.

— Раньше иногда и там бывала. Но мне больше нравится Арсенал по выходным — он спокойней.

— А «гвардейцы» не достают? могут посчитать за гуннскую девчонку из «Азии» — они заводских и гастарбайтеров не любят…

— Ха! мне сначала сказали: «Ты, китаеза, катись отсюда»; ну, и я им кое-что сказала; я знаю, как с такими говорить — у себя в Сан-Фермине я тоже танцевала.

* * *

«Ана-Мария, не говори никому, чья ты дочь».

«Да, сеньор, она круглая сирота — и отец ее умер, и мать умерла, всех Господь прибрал. Вы уж запишите ее в вашу школу, сеньор. Да, деньги у нас есть, сеньор, мы будем платить — она умненькая, надо бы ей учиться грамоте и всяким наукам. Да, мы знаем, сеньор, ни к чему женщинам науки, святая правда, сеньор, это вы верно сказали, очень правильно — но вот хочется, чтобы она из школы пошла к причастию, в белом платье, с бантом и свечкой, то-то ее покойные родители порадуются!.. Спасибо вам, сеньор, большое вам спасибо, век будем за вас Бога молить. Иди, Ана-Мария, не бойся, мы будем навещать тебя».

«Не давай себя в обиду».

«А-а-а! сеньор учитель, она меня ударила-а-а! За что? ни за что! я сказала, что она кампа, дикая из сельвы…»

«А чего она дерется?! а укусит — вдруг она бешеная? Пусть не лезет!»

«Давай дружить, а? моя мама — кабокло, дед по матери — индеец, а отец — слесарь, в тюрьме сидит; у него отец был черный из Форталезы, а мама индуска. Если кто вякнет, что ты дикая — ты мне скажи, я капоэйру знаю, кого хошь изобью. А ты по-индейски драться умеешь? покажь, а я тебе тоже приемчики покажу. За что в тюрьме? а он из профсоюза, Левый, ему политику пришили. За меня профсоюз платит. А эти все — дерьмо, буржуйские детки. Знаешь, кто я? ньянгара, бунтовщик».

«Сеньор учитель! сеньор учитель! а Роке Гонсалвеш и Ана-Мария… в подсобке, я сам видел!»

«Это тяжкий грех, дети мои. Покайтесь чистосердечно».

«О пресвятая Дева Гваделупская! эти метисы зреют так рано, а индианки… и грудей-то нет, а уже разжигает их бес сладострастия. Сводите ее к гинекологу, пусть он даст заключение. В нашей школе не должно быть беременных».

«Жених и невеста! жених и невеста! Роке, она тебе кучу самбо нарожает! когда ваша свадьба? Эй, курчавенький, не вешай нос!»

«Нет, хвала Господу, все благополучно. Но мы напишем в лицей, чтобы девчонку держали на привязи — в ней бес сидит. Дитя природы! голова умная, а повадки самые лесные…»

«Ана-Мария! салют! как нашел? ха, Сан-Фермин большой, да и я не маленький… в институт готовишься? о, ты далеко пойдешь… а то давай прошвырнемся? „пепси“ выпьем, спляшем, по капачо схрумаем… Нет, я в мастерской, учеником, по стопам папаши. А он помер; написали — от камней в почках… знаем мы эти фокусы, камнями по почкам… ничего, припомню я им эти камешки. Ну что — пошли?»

«Эй, кампа! а твой Роке не придет. Замели его, вот почему. Мутил воду — и домутился. А со мной не хочешь?.. о! а! м-м-м… тв-варь, паскудина…»

«Что, схлопотал? а еще разок?»

«Топай, топай, обезьяна индейская! жди своего ньянгару!»

«Да пустяк, Ана, всего четыре шва и наложили. Пройдет; мы, Гонсалвеши — живучие. Слушай, у вас в лицее есть ксерокс? а можешь отшлепать одну бумаженцию? хорошо бы сотен пять… бумагу я найду».

«Кто у вас работает на копировальной машине? ах, доступ свободный… кругом экстремисты, коммунисты и партизаны, а в вашем лицее, сеньор библиотекарь, я вижу преступное легкомыслие. Наш эксперт установил, что эта макулатура печаталась на вашей машинке. Что?! вы это бросьте — „в полицейском управлении тоже есть…“ У нас дисциплина и порядок, а у вас публичный дом. Я вас не оскорбляю, я при исполнении. Заткнитесь! Не орите на меня!! Сержант, выкиньте эту вонючку! я тебе покажу „произвол“!., к черту понятых, без них обойдемся… Смотри, студенты-студенты, а какое подполье развели! вот где гадючье гнездо настоящее…»