Аник жалко улыбается — извини, мол, я погорячился. Садится, ссутулясь, но вдруг, будто что-то заслышав, тревожно смотрит в сторону двери; все повторяют его взгляд, а он, выбросив руку над картами, втыкает нож партнеру в грудь, по самый упор — неумело, но смело. Как раз между ребер; нож не запнулся, не скользнул наискосок, а острием вошел в желудочек сердца.

«Ты-ы… — тянет здоровяк, расширяя глаза, — сволочь…»

«Мало, — думает Аник, — надо еще?»

Тот упирается в ящик, что вместо стола, вроде бы хочет встать, но глаза его заливает сон, его ведет в сторону, он валится, падает…

Упал.

«О, как легко!» — не верит себе Аник, и руки не трясутся, как в книжках пишут. Он убивал ножом, для пробы, больших собак, но с человеком оказалось проще, чем он думал.

«Поиграли, — нервно плюет Андрес, кое-как сгребая карты. — Сваливаем отсюда. Ну! что встал?!»

Четвертый игрок, хлипак, трусливо шлепает губами, моргает, суетится.

«А его?»

«А, к черту!»

«Давай в воду».

«Пош-шел ты!..»

Руки Аника начинают трястись потом, по пути из пакгауза, но они — в карманах, и дрожи не видно.

Дома холодно, пусто, в окно светит луна. Аник сидит на кухне, не раздевшись; нож он вымыл над раковиной. Сигарета, забытая в блюдце, потухла.

Луна большая, белая. Там Эрика — лунная фея — танцует в снегах, в кружевах, в платье кипенно-белом, вихрем снежинок проносится в танце с красным пятном на спине. Шепчет: «Аник, о Аник, ты убил, ты герой, ты смельчак, ты мой мальчик красивый, ты теперь все можешь».

Холод и тяжесть оружия чудятся в правой руке; вздрогнув, Аник поднимает голову — придремал сидя…

«Чего теперь дрожать-то? Замочил гада — и точка. Он того стоил. Отвонялся, подлюка… Никто не видел. Андрес и этот — не продадут, а если что — то вот он, нож».

Он понял, что стал выше Андреса, сильнее, что он уже не как все, а вроде бы особняком. Он убил.

Пусть кто-нибудь теперь хоть слово скажет поперек! Бартель? а он что — бессмертный, что ли?

Что-то с глазами — теперь они видят запретное; видят, что всякое тело — податливая мякоть для ножа.

Аник созрел; нужна чья-то воля, чтобы направить его руку, обуздать его, приручить — сильная, зоркая, уверенная и расчетливая воля. Воля Аника сильна, но слепа, ей нужен поводырь, учитель, вождь. Но этого Аник не сознает. Он возбужден своей новой свободой — «Могу убить, могу, могу, могу».

«Ну, кто против меня?!»

Тихо в доме, все спят, луна за окном.

В Сан-Сильвере, на дальней окраине, некто Рауль Марвин балуется с девочкой; в доме веселая пьянка, смеются женщины, звенит посуда, граммофон поет. Было удачное дело.

Насытясь, Марвин ложится на спину, пьет водку из горлышка. У него здоровья на троих и пьет он, не пьянея, — мясистый, грузный хряк и ловкий комбинатор. Подружка ластится, мурлычет, выгибается, а он, моргая мелкими глазками, что-то считает в уме.

«Рауль…»

«На — выпей и остынь».

Тяжелое тело охвачено негой и тает, плывет, словно дым; Марвин думает, за что бы взяться, где бы поживиться.

Наутро он — прилично одетый, в белом шарфе, в перчатках, с непроницаемым лицом бульдога — шагает по делам, он коммерсант.

«Сьер Марвин, слышали? — в пакгаузах зарезали кого-то…»

Проходит неделя, другая, месяц.

«Марвин, помнишь — труп нашли в пакгаузе? я знаю, кто его сделал».

«И кто?» — хмуро моргает Марвин из-под бровей-козырьков.

«Один паренек из „Маяка“, очень деловой. Взглянешь?»

«Ну приводи».

Аник настороже, не отрывает глаз — да, это хозяин, который все держит, это фигура! с таким так просто не сведут. Взгляд босса снисходительный и свойский, а голос… возразить ему язык не повернется.

«Будешь размениваться на гроши — дешево кончишь, — поучает босс. — Я погляжу, что ты можешь. Пока иди. Тебя позовут».

Два-три раза Аник пробовал открыть рот и сказать, ЧТО именно он может и умеет, но понял: этот тип все знает, что было и что будет. А как хотелось похвалиться! и в то же время ясно, что Марвин лишь усмехнется — «Малый, это детские игрушки, что ты там раньше натворил и набезобразничал, ты мне делом докажи, чего ты стоишь».

И доказал бы!

Анику недолго пришлось изнывать: однажды вечерком его встречает мятый, туповатый с виду верзила, по морде судя — чуть ли не дебил.

«Марвин сказал — завтра в восемь утра придешь в булочную. Это за стекольной мастерской, на Угловой. Оттуда со мной пойдешь. Дай сигаретку… м-м, немецкая…»

Это Тоби, глаза и уши Марвина. Он не шибко грамотный, но видит и слышит, как кот-крысолов, а еще у него твердая память, лучше всякого архива.

С немецкой сигареты начинается знакомство тихого, чуть сонливого Тоби и юркого, как ртуть, Аника.

С похода в булочную на Угловой начинается девятилетняя карьера одного из знаменитейших преступников в истории страны — Сан-Сильверского Стрелка.

Глава 11