Читаем Иллюзия греха полностью

— Выходит, несчастный доктор кому-то сильно мешал, и этот кто-то страсть как хотел его упечь. И имел возможность давить на людей из окружения супругов Швайштейн, вынуждая их дать на него показания. Но люди оказались то ли недостаточно злые, то ли недостаточно сообразительные, то ли недостаточно пугливые и давали материал, который на крепкое дело никак не тянул. А Семен Федорович такой материальчик дал. Оно и понятно, у него злости и сообразительности должно было быть побольше, коль он состоял в любовных отношениях с Екатериной Бенедиктовной. А может быть, тут другой разворот был. Например, Семен Федорович в чем-то очень сильно зависел от того, кому мешал доктор Швайштейн. Или боялся этого человека. Одним словом, не мог не подчиниться, хотя и не стремился навредить мужу любовницы. Просто выхода у него не было. Знаешь, Юрик, я всегда боюсь давать моральные оценки событиям того периода. Одни говорят — выхода не было, заставляли, шантажировали. Другие обличительно тычут в них пальцем и утверждают, что порядочного человека нельзя заставить или запугать. Я не знаю, кто прав, кто виноват. Но я знаю одно: когда угрожают не тебе лично, а твоим близким, твоим детям, ты все что угодно сделаешь, только бы их не тронули. Я слишком хорошо помню, как мне угрожал Арсен по телефону и как я безумно испугалась за папу и за Лешку. И за дочку Володи Ларцева, которую Арсен похитил и которой меня шантажировал. Я ведь сделала все, как он мне приказал. Отказалась от дела, прекратила работу, распустила группу, взяла больничный и сидела дома. Другое дело, что, даже сидя дома взаперти и с прослушивающимся телефоном, я все равно сумела его обмануть, но это уже вопрос из другой оперы. А почему ты сказал, что Родченко благороднейший из доносчиков?

— А потому, что он никого не выдал. Ты вспомни, что тебе сказала Марта Шульц. Поскольку ты не была в курсе дела, то истолковала ее слова по-своему.

— Ну да, я решила, что слова «все испугались» относятся к страху перед разглашением амурных похождений и супружеских измен. Что же, выходит, все эти люди знали друг про друга, знали, что писали доносы на мужа Екатерины Бенедиктовны, и после разоблачения Родченко испугались, что он тоже их всех заложит?

— Я думаю, все было именно так, — кивнул Коротков. — А он их не выдал. Потому я и говорю, что он благородный. Коль его публично опозорили, было бы вполне естественно огрызнуться по принципу «а судьи кто? ». Но он этого не сделал.

— Или сделал, — задумчиво продолжила Настя. — Но не во всеуслышанье, а тихонько, на ушко горячо любимой Екатерине Бенедиктовне. Может быть, кстати, поэтому она его и простила. Просто поняла, что он ничем не хуже остальных ее старинных друзей и приятелей. И нашла в себе силы смолчать и не испортить отношений с ними. А Марта Шульц случайно не писала доносов на мужа ближайшей подружки?

— Чего нет — того нет, — усмехнулся Юра. — Ее муж писал. Его как немца к ногтю прижали легко и быстро, и он из страха за семью строчил доносы — любо-дорого читать. Вообще-то ситуация была примитивно простая. Доктор Швайштейн был, как ты сама понимаешь, врачом, а вокруг Екатерины Венедиктовны постоянно вращалась литературно-художественная и артистическая элита, так что при небольшом усилии элементарно доказывалось, что врач-вредитель умышленно «залечивал» гордость советского искусства, ведущих актеров, режиссеров, писателей и художников. Только и нужно было, чтобы эта «гордость» пожаловалась на неправильное лечение. К Семену Федоровичу Родченко Настя поехала, внутренне приготовившись увидеть больного, немощного, брызжущего злобой человека. Но ее ожидания оправдались лишь отчасти. Конечно, восьмидесятилетний Родченко не производил впечатления молодого энергичного мужчины, но и на развалину он похож не был. Разумеется, возраст и болезни свое дело сделали, но ум у него был ясный и память пока тоже не подводила. Жил Родченко в большой семье с сыном, невесткой, внучкой, ее мужем и двумя правнуками. Первых десяти минут, проведенных в этой огромной квартире, Насте хватило для того, чтобы понять, что патриарха семьи здесь обожают. Еще через полчаса она поняла, почему Семен Федорович не оставил в свое время семью и даже позволил Екатерине Бенедиктовне дважды выйти замуж. Невозможно бросить людей, которые так искренне и нежно тебя любят. Которые нуждаются в тебе, и вовсе не потому, что ты много зарабатываешь или занимаешь ответственный пост, который дает тебе, а значит, и твоей семье, льготы и удобства. Они нуждаются в тебе, потому что ты их понимаешь, потому что им тепло рядом с тобой, потому что... Любовь многолика и многогранна, и глупо пытаться описывать ее словами. Она царила в семье Родченко, и средоточием ее был сам Семен Федорович, доносчик, много лет изменявший собственной жене.

— Вы хотите поговорить о Катерине? — спросил он Настю, пригласив ее в свою комнату с большим окном и просторным балконом.