Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

Верижников имел склонность, опять-таки поощряемую поначалу Базановым, многократно проверять собственные результаты. За год было сделано несколько впечатляющих опытов, целиком подтвердивших гипотезу. Каждый опыт воспроизводился, и у Базанова не возникало сомнений в том, что пора двигаться дальше. А у Верижникова сомнения оставались.

Их поджимали сроки, дергал Френовский. Они снова и снова обсуждали полученные результаты, приходили к согласию, к тому, что пора ставить новые опыты, а через неделю вновь выяснялось, что двигаться дальше нет никакой возможности. Верижников опять сомневался. И вновь упорствовал. Еще раз совещались, достигали договоренности, но все повторялось сначала. Колеса крутились на одном месте, машина буксовала, время шло. Терпение Базанова и его доброе отношение к новому сотруднику иссякали.

— Что вас теперь останавливает?

Верижников молчал.

— Я вас спрашиваю.

— Многое.

— Что именно?

— Все неясно.

— То есть как? — взрывался Базанов.

Верижников молчал.

— Вы ведь сами убедились. Десятки опытов. Воспроизводимость хорошая.

Верижников молчал.

— Так есть, по-вашему, эффект или нет?

— Кто его знает…

— Несите рабочий журнал и графики.

Приносил.

— Здесь, — тыкал Базанов пальцем, — есть эффект?

— Вроде бы.

— А здесь?

Молчал.

— Есть, — отвечал за него Базанов. — И здесь. И здесь.

Верижников молчал.

— Тогда в чем сомневаетесь?

Верижников молчал, краснел, пыжился.

— В чем?! — срывался Базанов.

— Во всем, — тихо отвечал Верижников.

— Не устраивает тема?

Верижников молчал.

— В чем дело?

Верижников молчал.

— Завтра же начинайте новый эксперимент. Записывайте условия!

Записывал.

— Вопросы есть?

Молчал.

— В ваших интересах скорее продвинуть дело.

— Какие у меня интересы? Все занимаются одним и тем же.

— Кто это все?

— Рыбочкин.

Вот оно что! Базанов объяснял, доказывал: совсем другим занимается Рыбочкин.

— Поняли?

Опускал голову.

Базанов снова объяснял, терпеливо, вразумительно:

— Вы путаете разные вещи. Действительно, и Рыбочкин, и я, все мы занимаемся в некотором роде одним и тем же. Одна группа, одна проблема. Но ведь какая! Конца-края ей нет. Материала не на один десяток диссертаций.

Верижников врезал замок в ящик своего стола. Приходил — открывал, уходил — запирал. Обедать — ящик на ключ, в уборную — тоже. Прятал записи от постороннего глаза. Сначала только записи. Потом образцы. Потом химическую посуду, приборы и реактивы, чтобы никто, кроме него, не мог с ними работать. Завел отдельное хозяйство, чего никогда раньше в группе не было.

На очередной вопрос Базанова — «Как дела?» — ответил: «Спасибо», чем окончательно вывел шефа из равновесия.

— Я спрашиваю: как дела? — взревел Базанов.

— Ничего.

— Принесите рабочий журнал.

Приносил.

— Что сделали за последние две недели?

Аккуратные записи: «Мыл посуду», «Работал на овощебазе». Дальше несколько непонятных значков. Шифр. Снова шифр. Не только постороннему — Базанову не разобрать.

— Расскажите.

— Там написано.

— Не понимаю.

— Мыл посуду.

— Вижу. Что еще?

— Лаборантки нет, приходится самому.

— У Рыбочкина тоже нет лаборантки.

— Так то у Рыбочкина.

— Чем он хуже вас?

— Он знает, зачем работает.

— А вы?

Молчание.

Это была восточная музыка без конца. Та, которая когда-то так нравилась Базанову.

— Чем еще занимались, кроме мытья посуды?

— На овощной базе работал.

— Вы что, издеваетесь?

— Нет, — тихо говорил Верижников, — отвечаю на ваш вопрос.

Вот уж кто был полной противоположностью Рыбочкину! Тот крупно работал, норовисто, с размахом, а этот — ножичком ковырял, и все в одном месте. Трудился, старался, десятки экспериментов, но без толку — в пустоту, в бездну, в песок. Его направленные, казалось бы, в одну точку усилия рассасывались куда-то, растекались, как капля по промокашке. Увязал в деталях, аккуратно расщеплял каждую своим маленьким ножичком. Одна деталь превращалась в десять других. Каждую из новых вновь расщеплял. И так без конца. Стержня в нем не было. Цели не чувствовал.

Свое хозяйство, недоверие к Рыбочкину, ювелирная работа, запирание ящика — все это ежедневно подливало масла в огонь, которым горел Базанов и, разумеется, Рыбочкин. Времени в обрез, нужно тянуть из последних сил, а тут этот тип, озабоченный тем, как разделить шкуру неубитого медведя. Мелкие стычки с Рыбочкиным, споры с руководителем о том, кому тащить газовый баллон — ему или Рыбочкину.

— Пусть женщины принесут.

Они более свободны.

— Вам не стыдно, Верижников? Женщины понесут шестидесятикилограммовый баллон?

— Они здоровее меня. Сколько я трачу сил на работу — и сколько они. Если я заболею, обо мне заботиться некому.

Раскраснеется. Глаза злые. Ох, как люто ненавидел он женщин!

— Хорошо, я сам принесу. Игорь, пошли.

— Несите.

Это был вызов.

Как-то Верижников сказал:

— Максим Брониславович считает вашу тему бесперспективной.

«Максим Брониславович», «в а ш у  тему». Это было уже что-то новое.

Несколько раз Базанов заставал Верижникова в кабинете Френовского. Они наедине беседовали о чем-то. При его появлении замолкали. Раньше не придавал значения, а вот теперь вспомнил.