Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

— Ну что, Павлик, дорогу найдешь? — спросил я.

— Я там каждый месяц бываю.

Не удалось подколоть.

— Завтра пойдем, сразу после школы.

— А уроки?

Лариса бросает беглый взгляд на меня, потом на Павлика, Ирочку.

— Мы уже часть на послезавтра сделали.

Лариса всматривается в их возбужденные лица, невидящие глаза и понимает, что в комнате Павлика они занимались совсем не уроками, но и запретить идти в музей, если у ребят возникло такое желание, она не хочет.

— Разве кто-нибудь из вас нуждается в помощи? — спрашивает осторожно.

— При чем тут это? — горячится Павлик. — Просто вдвоем уроки делать быстрее.

— Понятно, — говорит Лариса и останавливает пристальный взгляд на Ирочке. Та вспыхивает. — Только не морочь мне голову, Павел. И мы были молодыми. Гуляли, ходили в музеи. А уроки делали отдельно. У дяди Алика спроси.

— Да, — бормочу я, — мама права.

— В музей мы с Пакс все равно пойдем, — твердит свое Павлик.

Узнаю Базанова, его напор, его горячую кровь.

— Конечно. Разве кто против?

— Если меня отпустят, — скромно замечает Ирочка.

— Ничего, я позвоню твоей маме.

Лариса с удовольствием играет роль строгой, но справедливой матери взрослого сына, хотя мне она никогда не переставала казаться девушкой, постоянно нуждающейся в защите и родительском руководстве.

— Представляете, дядя Алик, Пакс не видела алтаря Зевса. И еще надо будет повести ее к поздним французам, — озабоченно сообщает Павлик, словно затем только, чтобы подчеркнуть: мы с ним — ветераны, завсегдатаи музея, которым знаком каждый его уголок.

— Ей не понравится алтарь Зевса.

— Почему вы так думаете? — бледное лицо Ирочки обиженно вытягивается.

— Потому что ты Пакс, — смеется Павлик. — Верно, дядя Алик?

— А ведь Пакс, если не ошибаюсь, — дочь громовержца, — подыгрываю ему я.

— Не слушай их, Ирочка, — говорит Лариса. — Мужчины слишком развоображались. От всех этих битв, жестокостей становится холодно и неуютно жить на земле.

— Родители точно сговорились. Отец тоже: жить не хочется. В Пергамском музее, говорит, думал о фашизме. Представляете, дядя Алик? Быть в Пергамском музее — и думать такое. Он мне открытки оттуда привез. Вот. Селена на лошади. У нас ее нет. А это Никс. Смотрите!

Теперь мне уже казалось, что воспаленные губы, возбужденное лицо и сияющие глаза Павла — не от совместного с Ирочкой приготовления уроков, но от волнения, связанного с воспоминаниями о большом Пергамском алтаре. Волнения, которое тотчас передалось мне.

Я часто потом размышлял над этими его словами. Такому сильному, мужественному человеку, как Базанов, прирожденному борцу и победителю, темы войны, борьбы, насилия и победы казались слишком мрачными, они угнетали Виктора, в то время как нам, людям сугубо домашним и мирным, воинственные сюжеты скульптур алтаря Зевса давали богатую пищу для сердца, ума и воображения.

Несмотря на внешнее сходство, Павлик и его отец представляли собой полную противоположность друг другу. Виктор был человеком действия, гигантом, способным вынести на своих плечах груз жестокой многолетней борьбы, а его сын — начитанным, хрупким мальчиком, похожим на богиню ночи Никс. Его уважение к отцу окрашивалось едва приметным чувством обиды — вроде той, какую испытывает маленький обитатель пионерского лагеря, дождавшийся приезда родителей. Он страстно мечтал об этом дне, готовился к нему, собирал цветы, перечитывал родительские письма, и вот наконец они приехали. Завидев их издали, еще за железной оградой лагерной территории, он бросается со всех ног навстречу, повисает на шее матери, отца, не знает, куда девать себя от переполнившей его радости, но после первых же объятий и поцелуев выясняется, что несколько его мелких просьб не выполнено, забыто, не учтено. И вдруг становится совершенно ясно, что письма его читались невнимательно, родители собирались в спешке, что все эти фрукты, книжки, печенье, конфеты покупались наспех, после работы, в последнюю минуту, между прочим. Рассеянный взгляд отца. Поглядывание на часы. И хочется все бросить, расплакаться, убежать…

— Прекрасно, что ты покажешь Ире музей, — сказала Лариса. — Но лучше бы в воскресенье.

— В воскресенье там народу полно. Сплошные экскурсии.

Давно ли Лариса, маленький Павлик и я вот так же всерьез и долго обсуждали, когда пойти в музей? Смутные времена, институтские битвы — все это тоже было вчера, во всяком случае, совсем рядом, но только теперь я чувствую себя как бы отделенным от того времени звуконепроницаемой, пуленепробиваемой перегородкой. Все еще вижу людей, которые ходят, разговаривают, кричат, спорят, но оттуда не доносится ни звука. Там у меня не осталось ни друзей, ни врагов, и мои воспоминания ничем не грозят: ни счастьем, ни горем. Жизнь по эту сторону перегородки может и вовсе не сообщаться со старой жизнью. Стоит повернуться спиной — и ее словно не существует. А в новой моей, радостно полупустой жизни, как в еще не захламленной квартире, сияет другой свет, здесь иной воздух, и человеческие голоса в ней звучат раскатисто и свежо.