Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

— Когда, Максим Брониславович, вы вернете мне рукопись?

— Уже заканчиваю, Виктор Алексеевич.

Проходит еще две недели.

— Прочитали?

— Прочитал.

— Ваше впечатление?

— Практическая часть слабовата.

— У меня теоретическая работа.

— Но вы работаете в прикладном институте.

— Какое это имеет значение?

— Большое, Виктор Алексеевич. Главное.

— Вы мне вернете работу?

— Дома забыл. Вы уж меня извините.

Через неделю:

— Принесли?

— Ах, опять забыл! Склероз, Виктор Алексеевич. Не беспокойтесь, никуда ваша диссертация не денется.

Он издевался, надеялся, что Базанов сорвется, нагрубит, возможно, даже ударит. Последнее решило бы все проблемы. Разом. Хотя и больно, и унизительно, да и опасно в таком возрасте.

Базанов на пределе. От него всего можно ожидать.

Френовский ждал. Не оставался один в кабинете. События назревали. Требовались свидетели. Кто-нибудь из свидетелей всегда сидел на стуле подле начальника. Постоянное дежурство. Караулили, ждали с утра и до вечера — целый рабочий день. Но Базанов не приходил, не спрашивал о диссертации. В самом деле, не единственный же экземпляр.

Потом доклад на ученом совете. Апробация работы.

Френовский выступает против: недостаточно развита практическая часть работы, вся диссертация имеет для отрасли ограниченную применимость.

Едкое замечание Романовского:

— Отраслевых докторов наук не бывает.

Молчание. Мертвенное молчание в набитом народом зале. Ни смешка.

Почему все-таки они отпустили его, оставили живым?

Январев выступает: и вашим, и нашим. Подленькое выступление, если учесть, что работа у Базанова действительно выдающаяся и что они с Январевым кончали один институт, одну кафедру. Однокашники. Январев упирает на объективность, беспристрастность, п р и н ц и п и а л ь н о с т ь  своих оценок. Но тут все понятно.

Против существа работы нечего возразить. Единственный явный противник — начальник лаборатории, в которой работает соискатель. Не очень-то красиво. Новый заместитель директора председательствует. Он все видит, все понимает. Больше никто не решился выступить.

Таким образом, по одну сторону барьера находился уверенный в своих результатах, готовый к бою Базанов, по другую — суетящийся, непривычно волнующийся премьер. Уже бывший. Теперь это ясно каждому. Его аргументы мелочны, поведение — недостойно. Вышел выступать с карточками, на которых собранное им досье: номера писем с отрицательными отзывами от заводов, фамилии каких-то людей, числа, цифры. Канцелярские аргументы. Явный промах с его стороны. Премьер постарел. Он ничего не понимал в том, о чем докладывал Базанов. Вышел с дубиной, и все увидели: трусит.

Как преградить Базанову путь? Признать совет некомпетентным? Или голосовать против, ничего не понимая в «термодинамической химии»? Это ведь не окончательная и даже не предварительная защита — только  р е к о м е н д а ц и я  к защите. Базанов пойдет до конца, это факт. Если не найдет правду здесь, отправится искать ее в другом месте. Такой рвущийся с привязи могучий бык ни перед чем не остановится. Сила на его стороне. В каждом его слове сила. А если он свою правду найдет? Какие выводы будут сделаны вышестоящими инстанциями о деятельности ученого совета, не оценившего, не поддержавшего, не разобравшегося?

И еще: ожидание перемен. Ожидание перемен — вот главное. Все ждали их, кожей чувствовали, и только не знали пока, откуда они придут. Особое состояние настороженности и осторожности, как перед грозой.

Большинство проголосовало «за». Пока «за», а там видно будет. Если работа не тянет на докторскую, найдется и шпага, и умеющий ею владеть.

Пока же поговаривали, что Грингер собирается подать заявление об уходе. И столько всего с каждым из сидящих в зале могло случиться, прежде чем результаты нынешнего голосования обернутся чем-то реальным.

Так оно и решалось: базановская судьба — в связи с общей обстановкой и ожиданием перемен, а будущее института — в связи с тем, что Базанова все-таки выпустили, допустили к защите.

Голосование было открытым, что, пожалуй, и повлекло за собой уход на пенсию двух начальников лабораторий — Вектурова и Калабина, голосовавших «за». Максим Брониславович еще не терял надежды  н а в е с т и  п о р я д о к. Эти двое всегда отличались послушанием, вот и навлекли на себя гнев. До Романовского не доходили руки. Впрочем, Романовский — особый случай. Он всегда баламутил воду. Такой уж у человека характер, жизненное амплуа. Френовскому было не до него. Производя чистку рядов, Максим Брониславович словно бы невольно обезоруживал сам себя, точно не понимая, что творит, как если бы вдруг лишился рассудка.