Читаем Илья Муромец полностью

Б. М. Соколов задумался над вопросом, что же означает «Идолище». В общем-то было понятно, что это некий образ языческого идола, так, что его эпическое обжорство, вероятнее всего, является «поэтическим отголоском древних языческих жертвоприношений».^{221} Заинтересовавшись тем, что писали русские книжники об идолах в то время, когда, вероятно, появились былины об Идолище, Соколов обратил внимание на Житие святого Авраамия Ростовского («земляка» былинного Алеши Поповича). По поводу времени жизни Авраамия существует значительный разброс мнений — от XI до XIV века. Житие же было составлено во второй половине XV века и дошло до нас в трех редакциях (самая поздняя появилась в конце XVII — начале XVIII века). Авраамий преуспел на поприще борьбы с язычеством в Ростове — житие приводит любопытный эпизод о сокрушении святым языческого идола в этом городе. История, вкратце, такова: преподобный Авраамий со скорбью видел, что не все еще люди в Ростове приняли крещение и многие поклоняются каменному идолу Велеса. Сокрушить идола было непросто — близ него жили страшные бесы, не позволявшие приблизиться тому, кто пытался совладать с Велесом. Авраамий обратился с мольбой к Богу, прося о помощи. И сразу же увидел старца, «благовейна образом суща», приближающегося к нему. Они раскланялись и приступили к беседе. Старец сообщил, что он родом из Царьграда, и поинтересовался, зачем преподобный Авраамий сидит возле идола. Узнав причину, он посоветовал Авраамию отправиться в Царьград, явиться в церковь Иоанна Богослова, помолиться его образу, и «желаемое получишь». Авраамий посетовал о дальности пути, но старец успокоил его, сказав, что Господь сократит ему путь. И преподобный, более не думая о расстоянии, отправился в Царьград. На реке Ишне он встретил «человека страшна, благовейна образом, плешива, взлыса, брадою круглою великою, и красна суща зело». В руке тот держал трость (клюку). Грозный незнакомец спросил, куда Авраамий направляется. И когда тот ответил, отдал ему свою трость и велел возвращаться обратно, сказав, что нужно подойти к идолу Велеса и ударить его тростью «во имя Иоанна Богослова». Авраамий понял, что ему явился сам Иоанн Богослов, и с радостью отправился в Ростов. Там он сокрушил идола Велеса, который от удара тростью рассыпался в прах. На том месте, где стоял идол, позднее возникла церковь во имя Иоанна Богослова.^{222}

Сходство жития с былиной об Идолище безусловное — и в описании идола и Идолища, и в бессилии перед ними, и во встрече героя со странником (каликой), и в походе в Царьград, и в том, что клюку (трость) для сокрушения идола-Идолища герой получает от Ивана (в былине — Иванища, в житии — Иоанна Богослова), и, наконец, в сокрушении неприятеля этой самой клюкой.^{223} Общий итог получился у Б. М. Соколова следующий: былины об Идолище были первоначально приурочены «не к Илье, а Алеше Поповичу, или, что то же, знаменитому ростовскому богатырю XIII века Александру Поповичу. Это приурочение к нему сказания о борьбе с Идолом-Идолищем поганым, мы думаем, произошло еще на местной ростовской почве, прежде чем ему уйти из ростовской области и слиться с обширной рекой русской эпической поэзии».^{224} Впоследствии этот сюжет был прикреплен к Илье Муромцу. Итак, Идолище, как и Жидовин, никакого отношения к Киевской Руси не имеет. Они оба — результат творческого переосмысления народом трудов средневековых книжников уже в московский период русской истории, не ранее XVI века.

К московскому же периоду следует отнести и былины об отражении нашествия царя Калина и прочих татарских царей. Можно сколь угодно долго «скрести» былинных татар, силясь под «верхними слоями» обнаружить печенегов или половцев, сколь угодно долго вчитываться в описание помахивания татарином, которое производит Илья Муромец, и стараться увидеть в нем отражение сражения на реке Калке или Куликовской битвы — главным в сюжете все равно останется вложенная в него идея неизменной победы русских над кочевниками. Для возникновения этого настроения уверенности в себе необходимо, чтобы русские не только вышли на Куликово поле, но уже выстояли на Угре и, возможно, осилили Казань.