Читаем Илья Муромец полностью

Финансовые расчеты впавшего в «звездную болезнь» северного сказителя могут показаться еще более комическими, если знать тогдашнее соотношение цен и расценок за работу у него на родине. Для сравнения: крестьянин, завербовавшийся на Онежские лесопильные заводы для сплава леса, за свой тяжкий восьмимесячный труд получал от 30 до 40 рублей.^{20} Показательно и то, что сказители, с которыми общался Рыбников в Заонежье, стеснялись брать от него вознаграждение за песни. Например, Трофим Рябинин категорически отказался от денег, а когда Рыбников подарил его жене платок, тут же отдарился шитым полотенцем. Пришли иные времена. Осыпанный деньгами Иван Рябинин страшно боялся быть обманутым, его смущали разговоры о том, что на нем «наживаются»: собирая «на сходку» человек сто, взимают с них по пять рублей за билет, а певцу предлагают «жалкие» двадцать пять рубликов. На всякий случай Иван Трофимович решил больше не петь былин собирателям под запись. Может быть, он подумал, что ученые, разучив его тексты, могут составить ему конкуренцию, или прикинул, что имея опубликованный вариант, публика потеряет интерес к его пению.

Еще одной «звездой» 1890-х годов была вопленица (причитавшая на похоронах и свадьбах) Ирина Андреевна Федосова, исполнявшая также и былины. Еще в 1867 году, когда она жила в Петрозаводске, где ее пьяница-муж владел столярной мастерской, народные плачи от Федосовой записал собиратель Елпидифор Васильевич Барсов. Материал, полученный им от тогда еще бойкой и подвижной певицы, был такой, что, казалось, «каменный заплачет». Тексты Федосовой стали настоящим украшением «Причитаний Северного края», изданных Барсовым в трех томах (в 1872–1885 годах). Огромное эмоциональное воздействие оказали они на поэзию Н. А. Некрасова, использовавшего материал Федосовой в своей «крестьянской симфонии» «Кому на Руси жить хорошо». Но та слава не принесла певице финансового благополучия. Овдовев в 1884 году, 57-летняя Федосова перебралась к родственникам мужа в деревню Кузаранда. Началась унизительная жизнь приживалки, няньки. Наконец в 1894 году судьбой Ирины Андреевны заинтересовался учитель Петрозаводской женской гимназии П. T. Виноградов, который разыскал ее и уговорил поехать с выступлениями в Петербург. И началось… Колоссальное впечатление, полученное интеллигентной публикой от выступления Федосовой на помпезной Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде летом 1896 года, великолепно передано Максимом Горьким в его повести «Жизнь Клима Самгина» через восприятие главного героя: «На эстраду мелкими шагами, покачиваясь, вышла кривобокая старушка, одетая в темный ситец, повязанная пестреньким, заношенным платком, смешная, добренькая ведьма, слепленная из морщин и складок, с тряпичным круглым лицом и улыбчивыми, детскими глазами… Самгин… решив претерпеть нечто в течение десятка минут, вынув часы, наклонил голову. И тотчас быстро вскинул ее, — с эстрады полился необыкновенно певучий голос, зазвучали веские, старинные слова. Голос был бабий, но нельзя было подумать, что стихи читает старуха. Помимо добротной красоты слов было в этом голосе что-то нечеловечески ласковое и мудрое, магическая сила, заставившая Самгина оцепенеть с часами в руке. Ему очень хотелось оглянуться, посмотреть, с какими лицами слушают люди кривобокую старушку? Но он не мог оторвать взгляда своего от игры морщин на измятом, добром лице, от изумительного блеска детских глаз, которые, красноречиво договаривая каждую строку стихов, придавали древним словам живой блеск и обаятельный мягкий звон.

Однообразно помахивая ватной ручкой, похожая на уродливо сшитую из тряпок куклу, старая женщина из Олонецкого края сказывала о том, как мать богатыря Добрыни прощалась с ним, отправляя его в поле, на богатырские подвиги. Самгин видел эту дородную мать, слышал ее твердые слова, за которыми все-таки слышно было и страх и печаль, видел широкоплечего Добрыню: стоит на коленях и держит меч на вытянутых руках, глядя покорными глазами в лицо матери.

Минутами Климу казалось, что он один в зале, больше никого нет, может быть, и этой доброй ведьмы нет, а сквозь шумок за пределами зала, из прожитых веков, поистине чудесно долетает до него оживший голос героической древности… Федосова начала сказывать о ссоре рязанского мужика Ильи Муромца с киевским князем Владимиром. Самгин, снова очарованный, смотрел на колдовское, всеми морщинами говорящее лицо, ласкаемый мягким блеском неугасимых глаз. Умом он понимал, что ведь матёрый богатырь из села Карачарова, будучи прогневан избалованным князем, не так, не этим голосом говорил, и, конечно, в зорких степных глазах его не могло быть такой острой иронической усмешечки, отдаленно напоминавшей хитренькие и мудрые искорки глаз историка Василия Ключевского.