Итак, герой русских сказаний обрел имя Илья к XII веку. Мы не знаем точно, что и в какой форме о нем рассказывали или пели на Руси. Так же как, наверное, уже невозможно установить, что предшествовало появлению этих сказаний, были ли к имени Ильи приурочены сказания о других героях (или другом герое) более раннего времени, как звали тех героев, были ли у них реальные прототипы или их появление — плод народной фантазии. Постепенно Илья вошел в число героев, попавших в «окружение» другого известного персонажа преданий — киевского князя Владимира. По крайней мере, в том же XII веке сказания о них (возможно, тогда еще существовавшие параллельно) были настолько популярны, что через Новгород, Полоцк или Смоленск дошли до немецких купцов, торговавших с русскими. Замечу, что это обстоятельство окончательно подрывает датировку смерти Ильи в 1188 году, которую выводят, исходя из замечания Афанасия Кальнофойского. Илья, скончавшийся в конце XII века, не мог за пару десятилетий превратиться в эпического героя, популярного настолько, чтобы попасть в число персонажей «Ортнита» и «Тидрек-саги».^{422} В дальнейшем эти сказания продолжали обращаться в русских землях, оказавшихся после нашествия монголов в составе Литовско-Русского государства, князья которого раньше московских встали на путь решительного противостояния с Золотой Ордой. В добавление к информации, которую донесли до нас записки Эриха Лассоты и письмо Филона Кмиты Чернобыльского последней четверти XVI века, можно вспомнить о составленном в Белоруссии в начале того же века «Родословии великих князей русских», в котором сообщается, что у князя Владимира были «храбрые вои мнози, и начаша избивати силы великыа под городом под Киевом; и оттоле начаша боятися цари Ординские. У князя Володимира было храбрых богатырей много; и начаша их посылати по всем градом и странам».^{423} Что же касается территорий бывших Новгородской и Владимиро-Суздальской земель, остававшихся под игом Золотой Орды значительно дольше, то здесь на Илью обрушилось непонятное забвение. Может быть, сюжеты о Соловье-разбойнике и поединке с сыном (определяемые фольклористами как древнейшие) были в то время в России не столь популярны, как раньше? Или Илью просто потеснили другие герои — Добрыня и Алеша (Александр) Попович? Всё это, конечно, очень гадательно. Парадокс заключается в том, что об «известном» в западнорусских землях Илье Моровлине-Муравленине не дошло до нас ни одной былины или сказания, как, впрочем, и о других богатырях. Так что какого рода были «басни», о которых упоминал Лассота, и в каком жанре они исполнялись, мы не знаем. Хотя, возможно, что то страшное положение, в котором оказались Малороссия и Белоруссия в XVII–XVIII веках, во времена Хмельничины, руины и казачьего разгула, привело теперь уже здесь к полному забвению эпических образов древних богатырей и к появлению «казачьих дум» — песен о героях уже другого времени. В России же всплеск интереса к Илье наблюдается: во второй половине XVI века и особенно в веке XVII. И без казачества тут также не обошлось: недаром к имени нашего богатыря намертво приклеилась характеристика «старый казак», неприменимая более ни к одному из былинных героев.

О причинах этого и о человеке, история бурной жизни которого так повлияла на эпический образ Ильи Муромца, речь пойдет в следующей главе.

Глава шестая

СТАРЫЙ КАЗАК

Казалась даром волшебства;

Их злочестивые слова,

Их непонятные деянья,

Угрозы, битвы, предсказанья

Пугали старцев и младых;

Им жены с трепетом дивились,

И прослезались, и крестились,

Рассказы слушая о них.

Во времена ласкового и милостивого царя Федора Ивановича, привычками и нравом выгодно контрастировавшего со своим отцом Иваном Грозным, жила в глубоко провинциальном Муроме некая Ульянка. По убогости житья и предсмертному повелению своего сожителя Ивана Коровина она приняла постриг в муромском же Воскресенском девичьем монастыре и в черницах стала прозываться Улитой. При монастыре обретался и ее сын Илейка — плод незаконного союза с Коровиным. Жили Ульянка с Иваном без венца, и не было до того никому дела, но на судьбе Илейки это обстоятельство сказалось самым неблагоприятным образом — жить предстояло с клеймом незаконнорожденного, а хорошего в сем мало. И чего, спрашивается, было не родить матушке Илейку от законного супруга? Был ведь у нее муж — Тихон Юрьев, торговец, солидный человек! Но, видно, не судьба!