Читаем «…Их бин нервосо!» полностью

Слушал, слушал, смахнул слезу, бросил в Петину кепку пять шекелей и говорит – на идиш, разумеется – ведь ультрарелигиозные евреи в быту не говорят на иврите, считая этот язык святым:

– Сын мой, – говорит старик, – тебе бы стоило надеть кипу.

На что ему Петя, тоже на идиш, отвечает:

– Да кипу надеть дело-то нехитрое, только это нечестно, ведь я – гой!

А старик покачал головой и говорит:

– Сын мой, ты не понял. Я сказал надеть кипу, а не снять штаны!

Вообще, Петя – человек честный до оскомины – время от времени попадает в такие вот забавные ситуации, из которых выбирается, как правило, с величайшим достоинством. Он и рассказывает о них без тени улыбки, гордясь своей уникальностью.

Иду, рассказывает, как-то вечерком, тихой улочкой в религиозном районе Геула. Вдруг из дверей маленькой синагоги выскакивает немолодой еврей, хватает меня за руку и выпаливает на идиш:

– Друг, как хорошо, что ты подвернулся! У нас не хватает человека для миньяна. (Миньян, как известно, – необходимое число мужчин для совместной молитвы).

Петя, как человек, повторяю, честный до отвращения, говорит ему – я, мол, вам, благородным иудеям, не гожусь, я – гой. Диалог, напоминаю, происходит на идиш. А на каком еще языке могут говорить два прохожих в Геуле!

Тот отмахивается, досадливо, так:

– Ну так что, подумаешь! Молиться умеешь?

– Умею, конечно! (Спрашивается: – почему «конечно!»?)

– Пошли!

И знаете, рассказывает Петя, зашли мы в эту маленькую синагогу, и так душевно помолились!

В то же время Петя настаивает на исконном своем вероисповедании, что выглядит комично, ведь он гораздо больший еврей, чем многие представители нашей московско-ленинградской интеллигентской публики. Но очевидно, ему это необходимо для ощущения значительности и отдельности своей неповторимой личности.

Вхожу в автобус, вижу Петю, развернувшего огромную толстенную старую книгу на иврите. Выясняется, что это талмуд с комментариями Раши.

– Вот! – говорит пьяненький Петя важно, кивая на страницу. – Это кладезь мудрости, настоящая сокровищница. Вообще, если бы я был евреем, я бы стал сатмарским хасидом. Но я – христианин…

(Я при этом помалкиваю, стараясь не встревать в петины, слишком для меня экстравагантные, рассуждения).

– Да, я христианин! – продолжает он, возбуждаясь. – Вот только во что никогда не поверю – так это в то, что Иисус Христос – сын Божий. В это ни один здравомыслящий человек никогда поверить не сможет.

Несколько секунд я оторопело вглядываюсь в его высокомерную улыбку и, наконец, кротко спрашиваю:

– А во что вы, Петя, верите?

– Как во что! – восклицает он, – в единого всемогущего Бога!

– Тогда вы, Петя, еврей, – тихо и твердо говорю я тоном, каким онколог сообщает пациенту роковой диагноз.

*

Досадно, досадно бывает, когда вдруг, вдогонку за уже написанной повестью, романом, рассказом на тебя неожиданным и уже никчемным подарком сваливается эпизод, не только по теме, но и по затаенной тональности, по окрасу словно выпавший из этой повести…

Есть у меня рассказ, монолог натурщицы, грустный, смешной, с нелепыми и трагическими в своей нелепости, поворотами сюжета. Рассказ этот давно опубликован и в России, и в Америке, и в Израиле, переведен на несколько языков… короче, поезд ушел от перрона давно и безвозвратно.

Встречаю на днях знакомую молодую женщину, которая подрабатывает натурщицей в академии Бецалель. И посреди вполне мусорного трепа она рассказывает о нелепой ситуации, в которую на днях попала. В день памяти жертв Катастрофы.

У нас ведь утром в этот день в заранее объявленный час гудит сирена. Страшный похоронный вой разносится над всей страной, проникает повсюду.

В эти считанные минуты существуют неписанные правила поведения. Люди останавливаются там, где их застигла сирена, застывают, склоняют головы, вытягивают руки по швам… Останавливается движение на дорогах…

Зрелище непривычное для посторонних, для нас же – одно из самых значительных. Я знаю людей, которые живут в этой нелегкой стране из-за этих вот, нескольких трагических минут в году, каких в другой стране просто не бывает.

И вот, стоит моя приятельница на подиуме в студии, как полагается, обнаженная – позирует четвертому курсу.

Вдруг – сирена. Все студенты вскакивают из-за мольбертов, вытягивают руки по швам и склоняют головы.

– Я сначала заметалась, – рассказывает она, – что делать? Схватила халатик, но тут ведь, как в игре «замри!» – остолбеней и стой. Ну, и стою я, голая, вытянувшись, руки по швам – губы кусаю, чтоб не расхохотаться… Положеньице… И вдруг думаю – а ведь и их, голых, в газовые камеры загоняли… Так, может, вот этот, анекдотичный мой вид, и есть на деле – самое логичное, самое сильное и самое чистое поминовение их душ?..

*