Читаем Игуана полностью

Если бы с чердаком у Манефы было все поаккуратнее, она бы без труда подсчитала, что молоденькая следовательша, так внимательно и терпеливо её расспрашивавшая, может быть при благоприятном стечении обстоятельств её второй, поздней, 1973 года дочерью, но никак не первой дочечкой, умершей в младенчестве.

Но голова у человека так странно устроена, что если в ней что-то не совсем в порядке, то тут никакие лекарства не помогут.

Первое время Манефа пила "от головы" "циннаризин". А когда с сентября доллар стал в цене сильно расти и "циннаризин" ей стал ну никак не по средствам, перешла на пищевую соду.

"Циннаризин" ей, она во всяком случае так считала, маленько помогал. В голове чуток яснело, и во сне приходили красивые воспоминания. Как идут они с Васильком по полю, усыпанному дико произрастающими ромашками и обратно васильками, идут, взявшись за руки, и небо голубое, и пахнет разогретой на солнце лесной земляникой, алеющей по краю леса, и так хорошо и славно, кажется, жить на свете.

У соды же эффект был другой. Враз проходила изжога, и ежедневная тюря-белый батон "нарезной", размоченный в молоке, - уже не вызывала в желудке резких болей. Желудок у Манефы, конечно, был не очень здоровым, да и откуда ему быть здоровым, если питалась она большую часть жизни малокалорийной и невкусной пищей детдомов, детприемников, детколоний и тюрем да изоляторов, бывало, чтоб попасть в лазарет и тем спастись от до ужаса утомлявших её насильников из вертухаев, глотала она гвозди, шурупы и мотки проволоки.

Один раз её все ж прооперировали, это когда она большой черенок алюминиевой ложки заглотнула, чтоб покайфовать в нормальной лазаретной жизни недельку. А большее не стали. Сказали, глянув на рентгене:

- Тебе, дура ты стоеросовая, зато не надо яблок есть, в тебе теперь железа на всю оставшуюся жизнь хватит для обмена веществ.

Может те шурупы, что в молодости глотала, болели, а может скреб стенки желудка моток медной проволоки, который она с трудом пропихнула в глотку, это в Надвоицах было, её тогда вдруг стало тошнить от алюминиевого производства, она испугалась, решила, что травится от алюминия, а у неё в детдоме при колонии дочечка Верочка, ей живой надо быть. Ну, потом то оказалось, что это она очередной раз беременная была. От изнасилований многие у них в зоне беременели, да ни одна такого, без любви прижитого ребеночка не сохранила. Тогда ещё что хорошо вышло, - ей от того мотка проволоки в санзоне лекарство выдали, так от него моток не выскочил, а ребеночек вышел. Хотя почему-то частями. Ну, да все это неприятное было в прошлом. А в настоящем выглядела сквозь туман жизни одна приятственность. И сода в этом немного помогала.

А когда ничего в тебе не болит, то ведь и жить хочется.

А коли жить собираешься дальше, то нормальному человеку нужно, чтоб все вокруг было красиво.

И ненормальному-тоже.

В один из приступов жизнелюбия, предвкушая, как напишет завещание на все свои сокровища, чтоб их после её смерти передали молодой и приветливой следовательше из прокуратуры, Манефа и решила произвести в квартире генеральную уборку: помыла пол, окна, и, запустив в дыру в стене за комодом проволочные крючок, вытащила из дыры все свои сокровища. Их оказалось даже больше, чем она думала. Встречались и незнакомые. В том числе красивая золотая вещица с брильянтами и с картинкой в центре, изображавшей то ли святого, то ли святую. Вещица была завернута в кусок синего бархата и словно бы лежала в тайнике отдельно. Манефа её не узнала. Но приняла как свою, даже не предполагая, что и золото, и брильянты на этот раз настоящие.

Панагия Софьи Палеолог. Расследование ведет Иван Путилин

В Окулове, или Окуловке, как сельцо называли местные жители, поезд стоял всего две минуты. Так что Климентьеву долго рассиживаться да чаи гонять времени не было.

Найдя кабинет начальника станции, Климентьев постучал и, не дожидаясь приглашения, резко распахнул дверь. Начальник станции, сухощавый, небольшого роста с красным насморочным носом господин в форменной тужурке сидел за письменным столом коричневого дерева с зеленым суконным верхом и что-то старательно писал, высунув от этой старательности кончик языка сквозь уголок рта.

- Вы - начальник станции? - деловито, начальственным баском спросил Климентьев.

- Точно так-с. С кем имею честь?

- Я - агент сыскной полиции, - гордо заявил Климентьев таким барским тоном, словно он был по меньшей мере генералом свиты Его Императорского Величества, министром двора или на худой конец начальником сыскной полиции.

Каждый российский чиновник в глубине души слегка побаивается следователей, прокуроров и сыщиков. Даже если он ничего ещё не украл, так мысленно делал это не раз, и от волнения в момент встречи такой чиновник сразу и не сообразит, пришли ли с него ответ спрашивать за то, что он реально совершил, или за то, что совершил в мечтах

На любой маленькой железнодорожной станции, самой бедной, в тьму тараканской российской глуши, при очень большом желании всегда есть что украсть.