— Почему не докладываешь подробно? — Он прервался, видимо, затягиваясь своим любимым «Беломором», и вдруг рявкнул с неподдельным гневом: — Почему, черт побери, я узнаю обо всем последним?! Ты чем там занимаешься, Сопрыкин?! Частным сыском?! Почему не докладываешь, спрашиваю?! Самодеятельность, понимаешь, развел, в Шерлока Холмса ему, видите ли, поиграть вздумалось!.. Почему молчишь? Я тебя спрашиваю?!

— Но, товарищ подполковник… — не успел я заикнуться, как на меня обрушился следующий яростный шквал.

— Какой товарищ подполковник?! Какой подполковник?! Ты в своем уме? Может, ты еще форму надел, когда шел ко мне звонить! Ну, послал бог помощничков на мою голову! Детский сад!..

Атака, начатая столь внезапно, так же внезапно захлебнулась.

— Вчера Герасимов сбит, — сказал Симаков, — сбит неустановленной автомашиной.

— Как сбит? — растерялся я. — Какой автомашиной?

— Это ты мне скажи какой, — проворчал он, но уже не так свирепо. — Когда, говоришь, ты его видел?

— В восемнадцать сорок, — повторил я ошалело.

— А в восемнадцать пятьдесят его нашли в переулке с проломленным черепом. Сразу после того, как вы расстались. Минут, стало быть, через десять, а может, и того меньше.

— Он жив?

— Скончался по дороге в больницу. Не приходя в сознание. — Голос Симакова потускнел — видно, потерял надежду услышать от меня что-нибудь дельное. — Переулок пустынный. Никто ничего не видел, свидетелей ни единого, кроме посетителей бара. Сейчас исследуем следы протекторов, а следов этих — кот наплакал. Никакого намека на торможение. Кто-то мчался на предельной скорости, выехал на тротуар, там бордюры низкие… в лепешку, короче.

— Такси… — от волнения я не смог договорить, но Симаков понял меня правильно.

— Шахмамедов заступил на смену в двенадцать дня. Вернулся в таксопарк без опозданий, в двадцать ноль-ноль. Мы осмотрели его машину — ни малейших повреждений.

Вопреки собственному предупреждению он сделал солидную паузу и спросил, будто выполняя некую тягостную формальность:

— У тебя нет соображений на этот счет?

На мгновение передо мной возник залитый светом бар, девушки, танцующие под неслышную с улицы музыку, Герась, торопливо бегущий к выходу.

Меня ли он догонял? Хотел сказать что-то важное, как в тот раз? Или опять клянчил бы комиссионные за свое посредничество? В сознании как-то не умещалось, что никогда больше не мелькнет в толпе громоздкая фигура в линялых шортах, в желтой жокейской шапочке. Неуклюжий, жадный, туповатый Герась — он был из одной шайки со Стасом, но отчего же так сжалось сердце при известии о его гибели?

— Нет, — ответил я Симакову, потому что другого ответа у меня не было.

— Может, это несчастный случай, — не очень твердо сказал он.

Не знаю, как ему это удавалось, но неуловимым оттенком голоса он умел дать понять, когда его устами глаголет облеченный властью начальник, а когда просто старший товарищ. Сейчас он говорил не как начальник.

— Не нравится мне все это. Разучился я верить в подобные случайности, понимаешь?

Я кивнул, как будто он мог видеть мой кивок.

— Мы тут совещание утром проводили. Товарищи высказали суждение отозвать тебя, заменить более опытным работником…

— Заменить? Но, товарищ под… — Я осекся и до боли в пальцах стиснул трубку.

— Короче, поручился я за тебя. Только смотри, чтоб без самодеятельности. Последний раз предупреждаю. — Он потарахтел спичками. — Это мое официальное тебе предписание. Приказ, понял? И моя личная просьба, ты слышишь?

— Слышу.

— То-то… Ну, давай, Сопрыкин, выкладывай, что там у тебя?

Я и выложил. Все подчистую, пункт за пунктом, сделав исключение лишь для эпизода под навесом. Напоследок попросил навести справки о бармене и уточнить кое-какие данные о Шахмамедове: когда его мать отбыла в отпуск? когда вернется? знала ли она о ремонте в квартире?

— Еще просьбы имеются? — справился Симаков.

— Хочу съездить в санаторий имени Буденного, если не возражаете.

— Это зачем?

Я и сам толком не знал зачем. Идея с поездкой посетила меня после вчерашнего сидения в Вадимовой «Каравелле» — захотелось самому взглянуть на те места, где была поставлена точка в этой истории. Верней, многоточие.

— А вы против?

— Отчего же, поезжай. — Кажется, он немного обиделся и попрощался суше, чем обычно. — Все, Сопрыкин. Вечером звони.

2

Растерянность, как и всякое человеческое состояние, проявляется по-разному. Один грызет ногти, на другого нападает хандра, у третьего опускаются руки или сдают нервы.

У меня растерянность вызвала что-то вроде временной потери ориентировки. Я брел, не разбирая дороги, сворачивал куда-то, спускался, обходя встречных, а перед глазами, словно проецируясь на внутренний экран, стояла все та же картина: узкий переулок с пепельно-серой полоской моря, свет в окнах бара и Герась, бегущий между двумя рядами столиков к выходу. Навстречу своей смерти.

Что было бы, дождись я его тогда, задержись хоть на минуту? Может, ничего и не случилось бы, не было бы никакой катастрофы? Эта мысль, раз возникнув, уже не отпускала.