Читаем Играем в «Спринт» полностью

Незадолго до Нового года Тамара пожаловалась ему, что Игорь все чаще приходит домой пьяный и что виноват в этом сосед, Георгий Васильевич, — он якобы спаивает мужа, плохо на него влияет. Федор Константинович не забыл, что так уже было однажды — с дружком, Толиком, который, по словам дочери, тоже плохо влиял на зятя, но решил все же зайти к Волонтиру.

Отношения с ним были не особо хорошими. За все послевоенные годы они не перемолвились и парой слов: Федор Константинович едва отвечал на его приветствия, а Георгий при встречах с ним почему-то держался заискивающе, здоровался чуть ли не подобострастно.

Сразу после праздников Тихойванов постучал в наглухо закрытые ставни его флигеля. Подошел к порогу.

Дверь открыл Георгий.

— Вы? — спросил он, отступая в глубину прихожей, и Тихойванову показалось, что он чем-то напуган.

— Поговорить надо. — Федор Константинович продолжал стоять у порога.

— О чем это? — глухо спросил Георгий.

— Предупредить хочу… Ты вот что: не можешь не пить — пей, а других не спаивай. Ищи себе других собутыльников.

— Что-то не пойму я, о чем ты?

— О зяте своем, об Игоре… Оставь его в покое, добром прошу, слышишь?

Волонтир приблизился, все еще настороженно глядя из-под густых, нависших над глазницами бровей.

— Теперь понял?

— Теперь понял. Чего ж не понять? — ответил он и шагнул навстречу. — Да ты проходи, Федор, чего у порога стоять. Посидим, потолкуем, как люди.

— Не о чем нам с тобой толковать. Я тебя предупредил, а ты думай.

— Все такой же бедовый, — усмехнулся Волонтир, будто обращаясь к кому-то третьему, находящемуся внутри дома, и пошире раскрыл дверь. — А ты все-таки войди, Федя, не гнушайся. Здесь у меня, поди, и не был ни разу?

Тихойванов переступил порог — было в тоне соседа что-то такое, что заставило его остаться.

— Вот ведь как получается, — скороговоркой, почти радостно ворковал за его спиной Волонтир, провожая к столу. — В кои-то веки зашел, и то по делу. Нет чтобы просто по-соседски заглянуть, ведь соседи мы с тобой, а, Федор? Ты извини, что я тебя по имени — разница-то небольшая, мизерная, можно сказать, и знакомы целый век… Ты садись, я сей момент чайку организую…

— Не надо чая, — отказался Тихойванов, но Волонтир уже суетился у газовой плиты.

— То есть как не надо? Обязательно надо. Тут у меня чекушка завалялась, но я не предлагаю. Ты, знаю, пить не будешь. Зять твой на это дело падкий, это ты верно сказал, любит приложиться. Но я понял, понял… Хоть и не силком его к себе затаскивал, а предупрежу, чтоб не ходил. По старой дружбе.

— Друзьями мы с тобой никогда не были, — осадил его Тихойванов.

— Ну, нет так нет, — легко согласился Георгий. — Я, правду сказать, никудышный товарищ был. А почему, знаешь? Слишком хромоту свою переживал, злость да зависть к вам, здоровым, заедала. Кабы не это, у меня, может, вся жизнь по-другому сложилась бы. Это сейчас мудрости поприбавилось…

Тихойванов присел на шаткий стул, осмотрелся. Взгляд его задержался на длинной, узкой вазе с пыльным бумажным цветком, прикрученным к проволочному стеблю.

— Что смотришь? — издали заметил Волонтир. — У вас, кажется, такая же была? Она, ваза-то, довоенная еще, но не ваша, ты не сомневайся. Я ее днями на свалке подобрал. Жиреть люди стали, такое добро выбрасывают. А мне она приглянулась, взял на память.

— На память?

— Ну да. До войны такие в каждом доме были. Как посмотрю на нее, время то вспоминаю, молодость свою. — Он хмыкнул и покачал головой. — Помнишь, как меня Митька до крови избил? Да что спрашивать, помнишь, конечно. Я ведь тогда влюбленным ходил в эту… ну, Нинку-то Щетинникову. Смешно… К брату ревновал. Он с ней тогда амуры крутил, любился до войны. А меня завидки брали. Люто завидовал, ох, люто! Господи, думал, ну почему у меня, а не у него нога увечная, почему?! — Волонтир замолчал, искоса посмотрел на гостя. — Неприятно тебе слушать? Ты скажи, если что…

Тихойванов промолчал.

— Да… так вот я и говорю: смотрю на вазу эту и жизнь свою непутевую вспоминаю, ребят наших дворовых. Мало нас осталось: ты, да я, да мы с тобой. Ну, Нинка еще… Хорошие хлопцы были, а, Федор?

— Хорошие, да не все, — сухо откликнулся Федор Константинович.

Волонтир поставил чайник на огонь.

— Знал, что упрекнешь. — Он подошел к дивану, но не сел, а втиснулся между диваном и этажеркой, от чего слоники, стоявшие на верхней полке, пошатнулись. — Съеду я отсюда, Федор, в другой город съеду. — Он пощупал карман рубашки, вынул оттуда мятую пачку «Севера», но она была пустой, и Волонтир смял ее совсем, отбросил в угол. — Думал, доживу свой век здесь, да невмоготу стало, уеду.

— Может, это и к лучшему.

— Ты б хоть поинтересовался почему?

— Неинтересно.