Тимофеев Лев

Играем Горького

Лев Тимофеев

Играем Горького

Роман-хроника

Вместо пролога

Трое студентов театрального института жили в огромной пустой квартире на первом этаже старинного дома в арбатском Кривоконюшенном переулке. Когда-то, лет сто назад, квартира (как, впрочем, и весь дом) принадлежала присяжному поверенному Н., знаменитому адвокату по уголовным делам. Адвокат жил на широкую ногу и раз пять-шесть в год устраивал хлебосольные приемы. Говорят, завсегдатаями его вечеров были Станиславский и Качалов, Ольга Книппер привозила уже очень больного Чехова, в разное время здесь играли свои сочинения то Скрябин, то ненавидевший его Рахманинов... Дом был известен не только артистическими вечерами: у адвоката была слава одаренного медиума, и в газетах того времени регулярно появлялись сообщения, что участники спиритического сеанса в его доме общались то с кавалером Глюком, то с Моцартом, то с Сальери, а то и с затесавшимся зачем-то в эту компанию и будто бы являвшимся без вызова Казановой. (Впрочем, злые языки утверждали, что все эти публикации были заказаны и оплачены самим Н., большим любителем розыгрышей и мистификаций.)

Адвокат как-то нелепо и трагически погиб во время романтического путешествия по Волге с молоденькой актрисой, как теперь сказали бы (да и тогда вроде так говорили), восходящей звездой русской сцены, считавшейся его невестой. Он буквально в два дня умер от заражения крови, случившегося от какой-то царапины...

После революции наследников адвоката уплотнили (или вообще уничтожили, освободив таким образом жилплощадь), а роскошные апартаменты разгородили на десять пятнадцатиметровых комнатушек, что было совсем непросто: например, овальное окно большой гостиной пришлось поделить на три части, и если в средней комнате окно получилось отличное, шириной во всю стену (что, впрочем, зимой при перебоях с отоплением заставляло жильцов страдать от холода), то двум комнатушкам по бокам достались маленькие, полукруглые, уродливо приткнутые к одной стене окошки. Еще более несправедливо между нарезанными конурками была поделена потолочная роспись и лепнина, которую оставили нетронутой, чтобы не затевать слишком большого ремонта: так, в одной маленькой полутемной комнатке треть потолка была несообразно занята праздничным цветочно-фруктовым орнаментом, а в другой сверху из угла на жильцов хищно смотрел одинокий грифон, произвольно отделенный от своих собратьев, которые все вместе составляли некогда единый лепной ансамбль, но теперь по прихоти новых властей остались жить в других комнатах...

Сейчас же дорогой доходный дом, построенный в конце девятнадцатого века, и вовсе подлежал не то капитальному ремонту, не то сносу, и жильцов здешних коммуналок расселяли по отдаленным московским районам. Привыкшие жить на Арбате, люди выезжали неохотно, требовали предоставить им равноценную площадь в центре, и, хотя многие квартиры уже пустовали, некоторые упрямцы все еще прочно сидели в своих гнездах и заявляли, что вообще не уедут никуда и никогда. Между тем дом находился в ужасном состоянии, никакие дворники или сантехники сюда уже не заглядывали, просторные лестничные площадки и широкие марши были завалены мусором, под ногами гремели консервные банки. В пустующие квартиры, взломав двери, забирались кладоискатели: в поисках тайников они вскрывали полы и сбивали стенную штукатурку; испоганенные квартиры по ночам занимали бомжи и наркоманы - и власти на все это смотрели сквозь пальцы, видимо, надеясь, что, оказавшись в бомжатнике, в уголовном притоне, даже самые упрямые арбатские старожилы быстро согласятся переехать в Митино. Впрочем, опасаясь слишком громкого скандала, воду, электричество и даже телефон пока не отключали: последний срок несколько раз назначался, потом переносился, и недавно снова был отодвинут на месяц...