– Сначала я думал, что в этом, – сказал Дэвид. – Но знаете, все-таки вряд ли. Конечно, Бобби очень расстроился. Но в основном злился на мать с отцом за то, что они все скрывали. Он не казался подавленным. Наоборот.

– Наоборот?

– Ну, вы же знаете Бобби. Он никогда не чувствовал себя на месте в нашей семье. Он всегда считал себя умственно ущербным. Казалось, ему даже полегчало, когда он узнал, что мы не кровные родственники. Даже сказал мне что-то вроде: «Значит, я не ошибка природы, а просто обычный человек».

Слова Дэвида прозвучали так, словно он пытался убедить больше себя, чем меня.

– Все раскрылось из-за того, что он оказался носителем болезни Тея-Сакса? – спросила я.

– Да. Думаю, вы знаете, что это я ему сказал.

Я кивнула.

– Раввин заставил его пройти генетический анализ перед свадьбой. Бобби позвонил, когда получил результаты. Он пришел ко мне, потому что Лизу и Мишель должны были проверять, когда они выходили замуж. А я не женат. Бобби хотел сообщить, что он носитель болезни и что я тоже могу им быть. Я ответил ему, что меня это не беспокоит, но он настаивал. Тогда я все-таки ему рассказал. А почему бы и нет? Никогда не считал, что это так уж необходимо скрывать. Никогда не был согласен с мамой и папой, что мы должны делать вид, будто Бобби такой же, как мы. По-моему, он имел право знать. Верно же? – Он умоляюще протягивал руки. Мне хотелось утешить его, убедить, что он поступил правильно. Казалось, Дэвид, несмотря на свои слова, опасался, что совершил ужасную ошибку, рассказав брату об усыновлении. В душе он, наверное, отчаянно боялся, что Бобби покончил с собой из-за него.

– Я полностью согласна. Он имел право знать, – сказала я. – Как вели себя ваши родители, когда тайна раскрылась?

Дэвид раздраженно промычал:

– Они жутко разозлились. Отец до сих пор со мной не разговаривает. Мать произнесла одну из своих фирменных речей на тему «я так в тебе разочарована». Никто из них не хотел ничего обсуждать с Бобби. Они подтвердили сам факт, и все. Предполагалось, что больше мы не будем затрагивать эту тему.

– Но вы все-таки говорили об этом снова? Бобби говорил?

Он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.

– Наверное, он пытался. Понимаете ли, раз уж мои родители заняли какую-то позицию, то будут отстаивать ее до конца. Кажется, Бобби надеялся узнать от них о своей родной семье, но это все равно что пытаться выжать воду из камня.

Бедный Бобби, представляю, как он задавал вопросы о своем рождении, выспрашивая любую мелочь.

– Вы не знаете, удалось ли ему выяснить хоть что-то о родной семье?

Тут Дэвид, похоже, решил, что и так слишком много рассказал чужому человеку. Он лишь покачал головой и поднялся с кресла.

– Мне пора, – он открыл дверь библиотеки и дождался, пока я выйду вслед за ним.

4

Я хотела еще появиться на поминках у Бетси. Меня приглашали, и к тому же там можно выяснить побольше об усыновлении Бобби. Узнав о себе такое, он наверняка очень переживал. Может быть, так сильно, что покончил с собой.

Я позвонила Питеру из машины и сказала, что задерживаюсь.

– Тут кое-кто хочет тебе что-то сказать, – сказал он.

В трубке раздался оглушительный вопль:

– Мама!

– Привет, Исаак. Как дела, малыш?

– Я хочу кушать. Иди быстро домой, хочу мою сисю.

Питер снова взял трубку.

– Это, по-твоему, смешно, да? – сказала я.

– Он доставал меня этим весь день. Когда ты отучишь мальчишку от груди?

– Я пытаюсь. Ты же знаешь, что я пытаюсь. – И я действительно старалась отучить Исаака от груди с тех пор, как в свои полтора года он заявил во весь голос в ресторане: «С этой стороны кончилось. Дай другую, пожалуйста». Но у ребенка явно были совершенно другие планы, в них входило кормление грудью до окончания колледжа. Каждый раз, когда я пыталась дать ему бутылочку, он швырял ее через всю комнату и набрасывался на мою блузку. Девять раз из десяти я сдавалась, только чтобы он перестал орать. Питер считал, что я веду себя слишком мягко, но он-то не знал, какое унижение испытываешь, сидя в самолете рядом с ребенком, который уже научился ходить, но все равно громко требует: «Хочу сисю, дай!»

Хотя еда у Бетси была не так хороша, как у Кацев, бурные эмоции собравшихся с лихвой компенсировали незатейливое угощение. Комнату наводняли люди, которые плакали, смеялись и вспоминали Бобби. Я поздоровалась с теми, кого видела на похоронах, и направилась к Бетси – она сидела на диване в гостиной и, улыбаясь сквозь слезы, слушала рассказ бритоголового мускулистого мужчины.

– И потом я типа говорю: «Я пойду первый», а Бобби мне такой: «Ну, давай». А потом, как я начал орать, он решил, что ни фига, он не будет прокалывать язык, никогда в жизни не проколет, а через два дня смотрю – а он, блин, пошел в реабилитационный. Когда я завязал, мы начали всем рассказывать, что это из-за этого страха, – мужчина высунул язык, показывая большой серебряный гвоздь, – из-за этого Бобби бросил.

Несколько человек, собравшихся вокруг Бетси и бритоголового, охали и смеялись. Я проскользнула между ними и положила руку ей на плечо.

– Привет, – сказала я. – Ты как, держишься?

Она пожала плечами: