Читаем Игра в ящик полностью

Назад Боря летел рысью. Но перепутал подъезд. Споткнулся о неожиданно выросшую в темном тамбуре ступеньку и чуть не наступил на лежку кошки. Едва не опрокинул на замшевый ботинок молоко, каким-то доброхотом влитое в пустую жестянку из-под сайры. Выскочил. Забежал в правильный, соседний, но и здесь случилось нечто непредвиденное. Главный, единственный козырь всей Бориной жизни – мгновенная фотографическая память – отказал. Третий этаж или второй? Седьмая квартира или девятая? Две двери отличались лишь замками. Даже окулярчики глазков смотрелись одинаково.

Боря полез в карман за марочкой-запиской, и холод прилепил его мягкий желудок к острому зобу. Пропала. Из бокового кармана кожаного красавца исчез мандат, пропуск в счастливый мир без ревизоров и контролеров. Кто-то вытащил, эта, конечно, пыльная в буклях, Ольга Витальевна, пока кожан доверчиво висел на вешалке в коридоре, проверила правый и левый накладные, и оба внутренних, и все, в один момент ставшее лишним, выгребла.

Слезы дымились в глазах Б. Катца. В отчаянии он прищемил пипку звонка у цифры 9. Звук был не тот. Мелодия тирлим-тирлим вместо призывной трели. Но, слава богу, не открыли. Боря слетел на этаж ниже. Звук из-за двери с номером семь был правильным. Резкий и требовательный. Но больше ничего. Тишина и холод, воздух не двигался, не шевелился, лишь синий свет мерно струился из неморгающей льдинки глазка.

Катц повторил. Послушал, постоял. Все повторил вновь. И тут, как в детстве, когда стучатся в дверь напротив, чтобы спросить, а вы не видели, Дима давно ушел, Борис развернулся и попросился в квартиру номер шесть.

Большой, по пояс голый человек открыл, не спрашивая «кто там».

– Чего? – поинтересовался он, уже рассматривая, изучая с явным недовольством нечто противное и мелкое на резиновом половичке перед собой.

– Я в седьмую, – хрипло ответил Боря.

– Совсем слепой или дурак? – сказала туша, почесывая бровь. – Седьмая с той стороны. Напротив!

– А там не открывают.

И в третий раз за этот день горькое непониманье вкупе с необъяснимой неприязнью неожданно-негаданно сменились ласковым и нежным светом. Как будто месяц из тумана.

– Тебе может водички дать попить? – спросил с ухмылкой голый.

Не отвечая, Катц повернулся и побрел на выход. Возле гастронома на углу Октябрьского проспекта и улицы Комсомольской ему и в самом деле захотелось пить. Боря вошел и у стойки в отделе соки-воды выдул два стакана газировки без сиропа.

Последняя отчаянная, спасительная мысль пришла Б. Катцу в электричке. Бесспорно, от гастронома, от остановки «Горсовет», разумнее и проще было бы уехать домой автобусом, но обладатель единого годового проездного поперся на электричку. Под пулеметные ленты путей и бело-зеленую тельняшку вокзальчика нырнул подземный переход и вывел Борю на вторую платформу. Здесь он долго стоял спиной к матросским излишествам станционного хозяйства. Пилоны и пилястры видеть не хотелось. Хотелось поскорей уехать. Но расписанье не благоприятствовало. Сначала без остановки проследовал пассажирский поезд «Тихий Дон». Потом открыла двери ни сердцу, ни душе не милая егорьевская. И только через двадцать минут затормозила правильная – 47-й километр.

Проехать надо было ровно один перегон. Миляжково – платформа Фонки. Боря даже не пошел в вагон, а остался у дверей в железном ящике тамбура. Он тосковал, упираясь плечом в какую-то неудобную, с изгибом трубку. Венчал канализационное колено железный ящичек с кривою ручкой и красным ярким пятачком. Чья-то шкодливая, дрожащая на ходу рука сделала приписку к штатной надписи в светофорном кружке и читалась она теперь так – «гоп-стоп кран». Борис и знать не знал, куда ведет вихляющее дополнение, но вот куда ведет ручка, Катц сообразил немедленно, едва лишь только ее увидал. К встрече с куратором, с Игорем Вениаминовичем Пашковым. Сейчас Борис рванет ее, сорвется пломба, завоют тормоза, и вбегут люди в форме, и вбегут люди в штатском, и этим последним Борис объявит на ушко, что у него есть очень важное сообщение для их коллеги, Игоря Вениаминовича. А может быть, и сам он, лейтенант Пашков появится. Своею собственной персоной. Кто знает, может быть, стоит сейчас в вагоне номер два и проверяет чье-то командировочное удостоверение. Просто сигнала ждет.

Ветер инерции крутнул Бориса и кинул головой вперед. Кровь залила чернилами глаза, а потом отхлынула. Борис попытался встать с грязного пола, но испугался, что снова закружится голова. Поезд стоял. Резко отъехала дверь в салон, и в тамбур ввалился человек, но был он и не в форме, и не в штатском, а так, вахлак какой-то краснорожий в болоньевой куртке с тканевой сумкой в руке. Безо всякого сочувствия обозрев сидящего на полу Катца, краснорожий быстро раздвинул наружные створки, и, выпрыгнув на насыпь, лихо дунул вверх к вертящейся, бьющей хвостом там, за кустами и деревьями Хлебозаводской улице.

Еще через минуту в холодный пенал тамбура влетели железнодорожник в серо-черном и сотрудник милиции в серо-голубом. Боря уже стоял. Кровь капала на пиджачок из рассеченной брови.