Читаем Игра в ящик полностью

Вот какие недостойные будущих вожатых и бойцов мысли приходили детям в головы при виде жареного мяса и разваренной пшенки. И не удивительно, что захваченные этой мелкобуржуазной ерундой Щук и Хек окончательно забыли о рыжем фашисте, судьбу которого им вверила страна. А ловкий зверь, не будь дурак, догрыз шнурки, освободил лапы и словно воробей дунул в окошко. Вжик – юркнул прямо между головами Щука и Хека.

– Ой, – вскрикнул один.

– Ай, – вскрикнул другой.

Да только поздно. Ушел лазутчик. И ушел бы, наверное, навсегда, если бы не красноармейское мясо. Упал котяра на снег, отбежал от зеленых вагонов, обернулся, оскалился зло. А мяско-то пахнет. Пахнет гуляш и горячая пшенка. Никаких фашистских сил нет просто так юркнуть между колес и смыться.

Прокрался Василий в тени бронированных вагонов. Напал на еще теплый кусок и давай его жрать. А жрал он с голодухи жадно, быстро, изогнувшись всем своим рыжим телом. Громко хрустя хрящами, своими и неизвестного животного. Может быть, даже такого же точно фашиста и гитлеровского наймита, как и он сам.

– Смотрите, – крикнул тогда один зоркий красноармеец, – враг недобитый наше советское мясо жрет!

– Уа! – отозвались десятки других. И затопали ногами, и застучали ложками по уже пустым котелкам. Забежали справа и слева, окружили неприятеля.

Много-много красноармейцев разом сгрудилось у кота на пути. И кричат, и руками размахивают, и котелками ему грозят.

– Ах ты, гад!

– Сейчас мы тебе башку отвинтим!

Свистят, улюлюкают и надвигаются на рыжего красноармейцы. Прижимают к стальному поезду. И такой он гладкий, этот бронепоезд, и такие скользкие у него броневые листы на боках, что и зацепиться не за что. Но все равно, как-то сумел Васька по лесенкам да по заклепкам взлететь на самый верх, где командирская турель. Сидит он там под красным флагом, мясо держит в зубах и думает, как же он будет прыгать на другую сторону, где обходчики громко перекликаются и молоточками стучат. Думает кот, сидит под красным флагом, а красноармейцы от его наглости еще больше распаляются. Снежки в гестаповца кидают. А один даже взял длинную палку и по лесенке полез наверх.

Но тут как гаркнет красный командир в кожаной тужурке:

– Отставить базар-вокзал! Всем по местам.

Обрадовались тут Щук и Хек. Подумали, если не станет никого между путей, кот сразу побежит прятаться в свой зеленый телячий вагон. Прямо к ним в узенькое окошко с решетками запрыгнет. И мясо принесет. Только никто из красноармейцев по местам не разошелся. Все они лишь остановились и стали смотреть на своего командира. А тот расстегнул большую деревянную кобуру, которая висела у него на боку. Выхватил из этой кобуру тяжелый черный маузер. Встал командир на одно колено, положил пистолет на обтянутый кожей локоть и прицелился...

– Не надо! – закричали тогда хором Щук и Хек. – Товарищ командир, ему еще приговор не зачитывали.

Только командир, точно так же, как и мама Щука и Хека, никаких детских криков среди путей и паровозов услышать не мог. Он на одну секундочку задумался лишь потому, что пар из собственного носа мешал ему прицеливаться. Задержал командир дыхание, навел свой маузер, а рыжая цель вдруг как дернется, словно снаряд рванется, и – турум-бай, турум-бей – прыгает фашист Василий прямо на лицо красного командира. А с лица – под зеленый зэковский поезд. А из-под поезда – под платформу. И с глаз долой. Теперь уже навсегда.

Кровь течет по лицу красного командира, а маузер валяется на снегу.

«Вот что мы наделали своими криками», – думает Хек и прячется за спину Щука.

А у Щука еще страшнее мысли в голове.

«Вот сейчас, – думает Щук, – отъедет дверь телячьего вагона. Появятся конвоиры с винтовками. Выкрикнет начальник конвоя буквы Щука и Хека. И поведут их по снегу в поле белое, и тоже не станут приговора зачитывать. Потому что зачем, когда и так все понятно».

И плачет Щук от этих своих мыслей, а все равно понимает, что такая она и есть – рабоче-крестьянская справедливость.

Только, наверное, срочный приказ трогаться пришел бронепоезду. А потом и зэковскому составу. Разъехались они, один на восток, другой на запад, и лишь кровь осталась на снегу между путями на железнодорожной станции. И снится ночью эта алая кровь Щуку, и понимает он, что за это не будет уже ни ему, ни Хеку прощения. За то, что маму звали, еще может быть. За то, что врага на буденновку обменяли, тоже наверное. А вот за то, что упустили хвостатого и дали ему совершить теракт – в расход, и точка. Ни в летчики им теперь нет хода, ни в космонавты, ни уж тем более в командиры СМЕРШа. В общем, не понарошку, а правильно, то есть авансом, им с Хеком припаяли пятьдесят восьмую и везут в одном вагоне с настоящими зэками за Синее море, к Синим горам.