– Поиздержался, – наконец объявил Роман Романович старший, закончив загадочные поиски и переборы. – Две недели уже тут, а послезавтра уезжаю. Вот, больше не могу, уж не серчай, не обижайся, – добавил, что-то оставляя на плоском верхе старого холодильника. – А насчет бумажек ты зря, брат, так, неуважительно. Бумажка, знаешь, посильнее и поважнее самого человека бывает. Какой казак отважный был Левко, а без записочки никак. Не поручись за него панночка, не распишись где надо, не шепни, так и сгорел бы на каторге, в Сибири. Уж так жизнь-то устроена...

Ромка поднялся, сам не понял зачем и почему, встал проводить, самостоятельно, без приглашений и понуканий, двинувшегося к двери отца.

– Ну давай, – махнул рукой директор шахты Новогорловская уже на пороге. – Может быть, еще увидимся. Жизнь длинная, и настроение бывает разное, и ситуации. Все может быть. Еще не вечер.

Он сказал «ешо».

– Постойте, подождите, – не зная, как обратиться, как позвать, уже в коридоре остановил, заставил отца обернуться Ромка, – я спросить вас хочу. Вот что. Всегда хотел... скажите...

Отец смотрел через плечо большим, зеленым, полосатым как крыжовник глазом.

– Працювати. Что такое працювати?

– Работать, просто работать, – директор шахты рассмеялся, его, Ромки, полная, лишь временем и ветром остаренная копия, и унес улыбку за угол. На лестницу.

Роман закрыл дверь. На белой кастрюльной эмали старого «Саратова» лежало не фото полного тезки, Романа Романовича Подцепы из Горловки, а деньги. Два четвертака и два червонца. Две пары ильичей нос к носу. Вареный и сырой. Без пяти рублей месячная стипендия.

Если есть хлеб, один лишь хлеб, да он полгода на это проживет, а если есть через день, не больше трех раз в неделю...

Обрывки мыслей носились в голове и брили Ромкины мозги. И лишь одно отчетливо и ясно вырисовывалось. Подцепу вновь спасли, второй раз за сегодняшний день на выручку ему явился человек, которого он не хотел бы ни знать, ни видеть. Какие-то люди, далекие, незваные, чужие, они почему-то думали о нем, учитывали его, рассчитывали на него, держали в голове и, точно подловив момент, выпрыгивали с нужными словами, подсовывали бумаги и бумажки, а исчезая, вновь обещали появиться... Еще не вечер... Еще не вечер...

Почти такой же набор, червонец и два четвертака, неделю назад Роман сам положил на стойку в отделении связи, недалеко, тут за углом, на улице Южной. Послал домой. Такие же бумажки...

Роману стало нехорошо. Электричество, которое било его мелкой дрожью, ходило за ушами, кололо пальцы и забивало гвоздики в виски, пять, десять, может быть, минут тому назад, когда Роман сидел, а перед ним стоял отец и что-то делал, говорил, вновь ошалело. Буравчик левый, правый. Подцепу трясло, в горле его катался виноград, и показалось, еще секунда-две и аспирант третьего года обучения просто задохнется. И спас аспиранта лишь кулак. Собственный, крупный, как шиш березовый, с размаху кувалдой грохнулся о холодильник. Подпрыгнули от страха деньги, резинки пискнули, дверь распахнулась в ужасе, и маленькая пайка сала, белая как смерть, свалилась на пол.

Нет, он, Ромка Подцепа, таким помощником чужим, незваным и далеким для своих, для Димки и Маринки, не станет никогда. Никогда и ни за что. Они, его жена и сын, будут счастливы. Спокойны, обеспеченны, здоровы с ним вместе. Вместе с ним, чего бы это ему ни стоило. Любой ценой. Любой!

И кулак, который еще ломило от первого удара мякотью о тонкое железо, въехав уже костяшками в жесткое дерево большого платяного шкафа, лопнул. Но Ромка, сделавшись на мгновенье одноруким, левшой, мотая в воздухе отнявшейся конечностью, что удивительно, о ней не думал вовсе. Она сама собой что-то делала. Летала в воздухе, разбрасывая капли и вбирая лечебный холодок пустого помещения. А прикрепленный к ней Подцепа кинулся к столу, выдвинул ящик, один, второй, третий, нашел то, что искал, извлек серый конторский картон с тесемками, развязывая одной левой, уронил на пол, стал на колени, поднял одну из стайки рассыпавшихся страниц, прочел, потом другую, третью, и с облегченьем, наконец-то весь полностью обесточенный, завалился, сел, откинувшись спиной на длинную полированную панель общажной кровати...

Р. Р. Подцепа понял, что именно имел в виду и о чем собственно его просил рассказать товарищ старший лейтенант. Игорь Валентинович Пашков.

ЩУК И ХЕК III