Читаем Игра в ящик полностью

Но выбитым из колеи оказался не только всегда готовый к поражению и сдаче М. М. Гринбаум. Алексей Леопольдович Левенбук, боец, холодный и неупругий, как биллиардный шар, тоже посматривал на бесхозного Подцепу странно. Не то чтобы искательно, но явно и не протокольно. Как будто бы и он, А. Л., определял зачем-то точку схождения лучей, всегда летевших мимо глаз любого собеседника, увиливавших.

Недели через две, в самом начале октября, когда картинка в общем-то сложилась из брошенных намеков, случайных реплик, оговорок и прочей повседневной дребедени, Роман принял решение. Все выходные он сидел в общаге и перечитывал черный шершавый томик «Стохастических процессов в приводах горных машин». Обложка с мерцающими буквами, отбитыми полосками того же цвета, напоминала подарочный футляр с домашним серебром. Подцепе было ясно, что накрывать, выкладывать на скатерть ложечки и вилочки ему. И он читал и перечитывал свой собственный параграф 5.6 и два написанных когда-то дерганым Прокофьевым – 5.7, 5.8. Вновь возвращался к родным диффурам и схемам алгоритма только затем, чтоб тут же погрузиться в главы вторую и четвертую, как сообщало предисловие, сработанные лично угрюмым и щетиной всегда наполовину заштрихованным Левенбуком.

Кто здесь ученый, а кто поскребыш, вооруженный знаниями высшей математики в объеме бескрылого технического вуза, сомнений не было. Ответ прокофьевских задачек был ясен с первой строчки постановки, зато мысль Левенбука развивалась от парадокса к парадоксу и, завершаясь, всегда открывала новый веер вариантов, и только сухость и педантизм, какая-то смешная вежливость отличали подход А. Л. от собственного, Ромка сказал бы, бесцеремонного и бесшабашного, покойного профессора. Введение, главы один, три, шесть и семь совместно с Левенбуком. Думать или, как Гарик, вычислять, на чьей стороне сила, посредством институтской телефонной книги: «Лаборатория горной механики. Пинхас, Ройзман, Тер-Аранян, два Розенфельда и один Русских с именем и отчеством Абрам Семенович. А еще, смотри, есть Яблонько! Яблонько Лариса Анатольевна» – не было никакой, ни малейшей нужды. Готовую работу с включенными в нее «гринбаумовским» параграфом в понедельник третьего октября Роман положил на стол Левенбуку. Зеленую коленкоровую папку с черными тесемками, а сверху несшитые листочки в полупрозрачном конверте с лунным, бессмысленным вырезом для пальца. Сквозь слюдяную голубизну синтетики отчетливо проступало слово с островерхой, словно башенка на крепостной стене, первой буквой алфавита – АВТОРЕФЕРАТ. Одни заглавные. И это могли видеть все. И Караулов, и Гринбаум, и Прокофьев.

И Левенбук, конечно, черно-белое лицо которого, в сизых пятнах плохо купируемого волосяного покрова, быстрый и влажный взгляд исподлобья сделал особенно собачьим. Но именно с этого дня А. Л. стал первым подавать Роману руку. Приятную на ощупь, холодную как бронза, без выступов и трещин пятерню. Обменялись рукопожатием завсектором и аспирант и в пятницу, седьмого, столкнувшись утром в институтском палисаднике.

– Я посмотрел. Хорошо получилось, – сказал Подцепе Левенбук. Быстроживущие белые язычки конденсата в осеннем воздухе делали похвалу объемной, даже выпуклой. – Михаил Васильевич был бы счастлив.

Роману стало жарко, и он зарумянился.

– Но есть проблема, есть проблема, – слова как будто тут же стали вязкими и, одно накладываясь на другое, выползали теперь изо рта Левенбука не белым невесомым пламенем, а мятыми, тяжелыми комками. – Совет не будет принимать решение по вашему научному в ближайший месяц, а то и два.

– И что же? Что же делать?

– Продлят аспирантуру.

– Каким образом? – растерянно спросил Подцепа.

Левенбук пошевелил намертво вшитыми плечами-крылышками плаща-реглан, и его волчьи зеркальные глаза утратили последние остатки праздничной прозрачности, летучая жидкость в двух черных пробирках застыла, замерзла, зажелировалась:

– Ну вы же говорили... сами мне говорили, что у вас ребенок болен...

Роман Подцепа задохнулся. В этот момент он и не смог бы объяснить, в чем особая подлость предложения, и даже есть ли она, подлость и гнусность, в простых словах Алексея Леопольдовича Левенбука. Дыханье перехватило от прикосновения. От простого прикосновения чужого человека к предметам, запертым внутри, в том самом несгораемом бронированном шкафу, которым Ромка привык считать свою внешнюю, медвежью мягкую оболочку. Да, действительно, все правда, он сам, Роман Подцепа, однажды в минуту постыдной слабости проговорился, щелочку приоткрыл в детскую со слюнками железок и ветерком гусиной кожи тьму, сделал ошибку, глупость, но Левенбук не имел права этого помнить. Не должен был. И уж тем более в каких-то собственных расчетах, планах, пусть даже непосредственно и напрямую связанных с Романом, использовать, учитывать и полагаться.

А между тем А. Л., попробовав заветный материал на ощупь в темноте, тотчас же руки не отдернул, наоборот, он вытащил живую ткань на свет и растянул, разгладил по-хозяйски: