Читаем Игра в бисер полностью

– Иозеф! Иозеф! Бог ты мой, и как это я раньше не догадался! Я должен был это знать, да и нетрудно было догадаться… Нет, я ничего не соображаю и, по совести, не пойму, следует ли мне радоваться… – И он, один из самых осведомленных жителей Селения Игры, поспешил сообщить: более чем вероятно, даже почти наверняка, Иозефа Кнехта изберут Магистром Игры. Еще позавчера сняли кандидатуру старшего Архивариуса, которого прочили в наследники Магистра Томаса, из трех кандидатов элиты, шедших до сих пор впереди, ни одного не поддерживают и не рекомендуют ни Магистры, ни руководство Ордена, а за Кнехта уже высказались два члена руководства и господин Дюбуа, к ним следует добавить веский голос старого Магистра музыки, которого на этих днях, как достоверно известно, лично навестили несколько Магистров. – Иозеф, они сделают тебя Магистром! – воскликнул он еще раз, и тут же друг зажал ему рот ладонью.

В первое мгновенье Иозеф был, пожалуй, не менее потрясен неожиданным предположением, чем Фриц, – настолько оно представлялось ему немыслимым, но уже в то время, как Тегуляриус сообщал ему о различных слухах, циркулировавших среди адептов Игры о конклаве, Кнехт понял, что предположение друга не лишено основания. Более того, он ощутил нечто похожее на подтверждение в своей собственной груди, у него возникло чувство, будто он давно это знал, даже ждал, настолько это было правильно и естественно. Однако, прикрыв ладонью рот друга, он строго, словно чужой, взглянул на него и, как бы внезапно отодвинувшись от него, как бы уже издали, сказал:

– Не нужно так много говорить, amice, я и знать не хочу этих сплетен! Ступай к своим товарищам!

Тегуляриус, хотя ему и надо было еще многое сказать, онемел под этим взглядом: на него глядел новый, еще неведомый ему человек; побледнев, он пошел прочь. Позднее он рассказывал, что в ту минуту он воспринял удивительную невозмутимость и холодность Кнехта как пощечину, как оскорбление, как предательство их прежней дружбы и близости, как решительно ничем не объяснимое предвосхищение и подчеркивание Кнехтом своего будущего верховного сана. Только уже по дороге – а шел он поистине как побитый – ему открылся весь смысл этого незабываемого взгляда, этого далекого, царственного и, однако, страдальческого взгляда, и он понял, что друг его воспринял выпавшее ему на долю не с гордостью, но в смирении. И он вспомнил, рассказывал Тегуляриус, задумчивый вид Иозефа Кнехта и глубокое сочувствие, прозвучавшее в его недавних расспросах о Бертраме и принесенной им жертве. А что, если он сам тоже намерен пожертвовать собой, стереть себя, – столь гордым и смиренным, величественным и покорным, одиноким и готовым отдать себя на волю судьбы показалось ему тогда лицо друга, словно лицо это было уже высечено на монументе в честь всех когда-либо живших Магистров Касталии. «Ступай к своим товарищам!» – сказал он ему. Стало быть, уже в тот миг, когда он впервые услышал о своем новом сане, он, которого никто никогда не сможет познать до конца, ощущал себя уже неким звеном иерархии, смотрел на мир из иного центра, уже не был ему товарищем, никогда им больше не будет.

Конечно, Кнехт и сам мог бы догадаться об этом своем назначении, этом последнем, высшем своем призвании или, во всяком случае, мог полагать его вероятным, и все же оно поразило, даже испугало его, как и все предыдущие. Потом-то он сказал себе, что вполне мог бы представить себе такую возможность, и улыбнулся усердию Тегуляриуса, который, хотя сначала и не ожидал ничего подобного, все же высчитал и предсказал его выбор за несколько дней до окончательного решения и его обнародования. И действительно, против избрания Кнехта в Верховную Коллегию говорила разве что его молодость: большинство его предшественников-коллег заняли этот высокий пост в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, а Иозефу не исполнилось еще сорока. Впрочем, закона, воспрещавшего столь раннее назначение, не существовало.