Читаем Игра против правил полностью

— Закрой поддувало! — дерзко выдвинулся вперед юный Шкут. — А будешь возникать — огребешь!

Анисимов недобро прижмурился.

— Это от кого? Не от тебя ли?

— От меня! А остальные добавят!

Шкут и сам по себе был не из робких, а тут еще знал, что за ним сила. На Анисимова ополчилось больше половины команды. Он качнул в руке бутылку с остатками пива.

— Смелые, твою дивизию… Ну лады. Подходите по одному, буду котелки проламывать. Кто первый?

Касаткину ведомо было, что Анисимов не любит сотрясать воздух попусту. Бутылка в его руках, как показала практика, — оружие грозное.

— Да что с ним болтать? — выкрикнул Шкут. — Накидаем ему, чтоб неповадно было…

Так бы, глядишь, и разгорелась битва с неминуемым кровопролитием, но отворилась дверь, и через порог шагнул комендант, грозный дядька с седой бородой веником. Все притихли, ожидая, что он скажет. Комендант с красноречивой фамилией Карачун говорил мало, но всегда по делу, не выносил порожнего трепа.

Он стрельнул острым взором из-под густых бровей и провозгласил:

— Полчаса вам на сборы. Чтобы в семнадцать ноль-ноль ноги вашей здесь не было. Полотенца и постельное белье сдать кастелянше под роспись.

Несколько секунд властвовало тяжкое молчание, потом грянули все разом:

— Что за произвол? Кто распорядился?

Комендант переждал первый вал выкриков, после чего зарокотал непререкаемо:

— Цыц! Приказ из штаба. Выселить вас и заселить футболистов. Юношеская сборная, к осенней спартакиаде готовится.

— Какие футболисты? — взвился Шкут, еще не остывший после перепалки с Анисимовым. — У нас предсезонка, мы тоже готовимся… Понч, скажи ему!

Капитан Панченко обстоятельно растолковал коменданту, что места в корпусе за «Авророй» закреплены на месяц, а миновала только половина срока. С какой радости они должны выселяться?

Это не возымело действия. Седобородый Карачун ответствовал, что объяснять приказы штаба не в его компетенции. Ему поручили передать и проконтролировать исполнение. Первую часть задачи он выполнил, а за второй непременно проследит, и коли строптивые хоккеисты начнут протестовать, это приведет их к самым печальным последствиям. Неподчинение, неповиновение, сопротивление властям… Хотите загреметь под трибунал — пожалуйста.

Распалившегося Шкута угроза трибунала вряд ли остановила бы, но Панченко и еще двое-трое наиболее трезвомыслящих уняли его. Касаткин, невзирая на то что внутри у него все клокотало, как в гейзере, тоже смирил себя, поплелся в комнату собирать манатки. Нарываться бесполезно. Раз решили вышвырнуть из лагеря, сделают обязательно. Еще и порадуются, если горячие парни из «Авроры» полезут на рожон и наживут себе больше неприятностей.

…Когда тряслись в раздолбанном «ЛАЗе», увозившем их в Ленинград, Женька Белоногов, сидевший рядом с Касаткиным, высказал мнение, что штаб таким образом отыгрался на команде за провинность ее тренера. Касаткин с этим согласился, хотя и заметил, что, на его взгляд, провинности не было. Петрович оказался крайним, только и всего.

— Разгонят нас, нет? — задал Женька риторический вопрос.

— Не разгонят, — заверил его Масленников с переднего сиденья.

— А ты почем знаешь?

— А кто новую команду за две недели соберет? Сам-то пораскинь… В штабе тоже не совсем ослы сидят. Соображают, что к чему. Позориться не будут. Так что мы им еще пригодимся.

— Зачем же нас из лагеря вышибать? Дали бы доотдыхать.

— А это для острастки. Ничего ты, Белый, не понимаешь в воспитании. Наказать надо, но разгонять — ни в коем случае. Мы должны осознать, повиниться, а потом искупить. То есть выйти на лед и порвать любого.

— Балабол ты, Масленок. — Белоногов отвернулся к окну и молчал до самого Ленинграда.

Что разгонять их не будут, выяснилось в тот же день. Когда сошли с автобуса возле Обводного канала, их уже ждали. Гренадер ростом за два метра стоял на остановке и курил «Приму». Он подошел к автобусу и стал смотреть, как игроки «Авроры» со своими пожитками выгружаются из салона. Ничего не говорил, пыхтел дымом.

Касаткину это надоело.

— Послушайте, — обратился он к гренадеру, — мы не экспонаты Эрмитажа. Исторической и художественной ценности не представляем, поэтому нечего нас разглядывать.

Гренадер отбросил окурок, который пролетел в миллиметрах от лица Алексея, и процедил снисходительно:

— Я Сухарев. Ваш новый капитан.

Подтянулись Шкут, Панченко, Дончук, Белоногов. Перешептывались, гадая: шутка или как?

— У нас есть капитан. — Шкут показал на Панченко. — Мы его сами выбрали, нам другого не надо.

— А вас никто не спрашивает. — Великан, назвавшийся Сухаревым, сплюнул под ноги. — Мы не на Западе, чтобы в демократию играть.

Вперед выступил Чуркин, — ростом он был не ниже новоявленного капитана, а объемом бицепсов, пожалуй, и превосходил его.

— Сухарев? Не знаем такого. Ты откуда взялся?

— Из Москвы, — отозвался задавака. — Приехал сегодня вместе с Силиным.

— А Силин — это кто?

— Ваш новый тренер. Назначен руководством клуба. Посмотрим, можно ли из вашей командишки слепить что-нибудь приличное…