Читаем Игра Льва полностью

Подойдя к столу, он включил настольную лампу и уставился на первую страницу газеты, откуда на него смотрело его собственное лицо – анфас и в профиль – с подписью: «Разыскивается Асад Халил, ливиец, около тридцати лет, рост метр восемьдесят, говорит на английском, арабском, немного на французском, итальянском и немецком. Вооружен и опасен».

Халил взял с собой газету, прошел в ванную комнату, остановился перед зеркалом и поднес фотографии к лицу, чтобы можно было сравнить, глядя в зеркало. Затем надел очки, несколько раз сменил выражение лица, повернулся в профиль. Тревогу вызывал тонкий крючковатый нос с выпуклыми ноздрями, он даже как-то обратил на это внимание Бориса. На что тот ответил: «В Америке множество людей различных рас. В некоторых городских районах живут американцы, которые могут, например, отличить вьетнамца от камбоджийца или филиппинца от мексиканца. Но даже проницательному наблюдателю трудно различать людей с Ближнего Востока. Ты можешь быть израильтянином, египтянином, сицилийцем, греком, мальтийцем, испанцем или даже ливийцем. – Борис, перебравший в тот день водки, рассмеялся собственной шутке. – Средиземное море связывало древний мир, оно не разделяло людей, как сегодня, и много чего произошло до появления Иисуса и Мухаммеда. – Борис снова засмеялся и добавил: – Да будет мир с ними обоими».

Халил вспомнил, что, возможно, убил бы в тот момент Бориса, если бы не присутствие Малика. Тот, стоявший позади Бориса, покачал головой, но вслед за этим провел ладонью по горлу.

Русский этого не видел, но, наверное, догадался о недовольстве Малика, поскольку сказал: «Ох, я опять богохульствую. Простите меня, Аллах, Мухаммед, Иисус и Авраам. Мой единственный Бог – водка. А мои святые и пророки – это немецкие марки, швейцарские франки и доллары. Единственный храм, который я посещаю, – это влагалище женщины, а соитие – мой единственный обряд таинства. Да поможет мне Бог».

После этих слов Борис разрыдался, завыл, как женщина, и вышел из комнаты.

В другой раз Борис сказал Асаду: «Перед поездкой в Америку не появляйся месяц на солнце. Мой лицо и руки специальным отбеливающим мылом, которое тебе дадут. Чем ты будешь светлее в Америке, тем лучше. И потом, когда у тебя кожа темнеет от солнца, становятся более заметными шрамы на лице. А кстати, откуда у тебя эти шрамы?»

«Женщина», – честно признался Халил.

Борис рассмеялся и хлопнул Халила по спине.

«Значит, мой дорогой друг, ты приблизился к женщине настолько, что она сумела расцарапать тебе лицо? Но ты хоть трахнул ее?»

«Да», – ответил Халил в порыве откровения, поскольку рядом не было Малика.

«А оцарапала она тебя до или после этого?»

«После».

Борис со смехом рухнул в кресло.

«Послушай, они не всегда царапаются после этого. Посмотри на мое лицо. Так что попробуй еще разок, может, обойдется без шрамов».

Борис все еще смеялся, когда Халил подошел к нему, наклонился и прошептал в ухо: «После того, как она расцарапала мне лицо, я задушил ее голыми руками».

Борис моментально перестал смеяться и посмотрел Халилу прямо в глаза.

«Не сомневаюсь, что именно так ты и поступил».

Халил еще раз оглядел себя в зеркало, висевшее в ванной комнате мотеля «Шератон». Шрамы от ногтей Багиры были едва заметны, а крючковатый нос, возможно, не такая уж приметная деталь, особенно сейчас, при наличии очков и усов.

В любом случае, у него не было другого выхода, кроме как продолжать свою миссию и надеяться на то, что Аллах ослепит его врагов. Да они и сами ослепят себя собственной глупостью, поскольку американцы не могут сосредоточиваться на чем-то более нескольких секунд.

Вернувшись в комнату, Халил положил газету на стол и прочитал первую страницу.

Говорил он по-английски хорошо, но вот чтение давалось с трудом. Смущали латинские буквы, непонятные правила чтения некоторых их сочетаний, да и литературный язык очень отличался от разговорного.

Но статью он все-таки осилил и смог понять из нее, что американское правительство признало факт террористического акта. Приводились и некоторые подробности, но, по мнению Халила, не самые страшные и захватывающие.

Отдельную страницу занимал список трехсот семи погибших пассажиров и семи членов экипажа. Однако среди них не было пассажира по имени Юсуф Хаддад. А под именами людей, которых он убил лично, стояла подпись: «Погибли при выполнении служебного долга».

Халил обратил внимание на то, что фамилии его конвоиров, которых он знал только как Фила и Питера, были Хандри и Горман. Против их имен также имелась подпись: «Погибли при исполнении служебного долга», как и против фамилий мужчины и женщины, обозначенных как федеральные маршалы, о присутствии которых на борту Халил даже не знал.

На секунду Халил подумал о своих конвоирах. Они были вежливы с ним, даже заботливы. Делали все, чтобы ему было удобно, извинялись за наручники, предлагали на время полета снять бронежилет, но от этого предложения он отказался.