Читаем Игра Люцифера полностью

В 2014 году один из партнеров Даунинга по юридической компании открыто признал: «Он [Даунинг] искренне ненавидит этого парня [Биркенфельда]». Я знал это с самого начала, но хорошо, что болтливый коллега Даунинга подтвердил мои догадки. Поэтому я обращаюсь к тем людям, которые искренне верят в то, что Даунинг и министерство юстиции руководствовались соображениями справедливости — думайте лучше. Свидетельства говорят об обратном.

Я всегда любил своего брата, однако его помощь в этом деле была поистине безграничной. Когда рассмотрение иска завершилось, я пролил несколько слез радости в тюремном сортире, а затем вернулся к мытью полов.

Кстати, это была моя основная работа в тюрьме. Я стал настоящим экспертом по линолеуму. Я мыл полы в корпусах со средним и минимальным уровнями безопасности и даже убирал кабинет начальника тюрьмы. Он был не таким уж плохим человеком, только глупым как пробка. Половину времени его не было в кабинете. Все, что я находил в его мусорном ведре, я жадно читал в комнатке уборщиков. Парни в моем корпусе всегда удивлялись, откуда я знаю, что их ждет на следующей неделе. Я просто улыбался и говорил:

— Ребята, это все инстинкты!

Они не знали, что я — их секретный агент.

Я вовсю развлекался за счет правительства. Мое первое публичное выступление прошло во время уборки полов у главного входа в тюрьму в корпусе среднего режима, где я выступил на импровизированной пресс-конференции сразу после приезда. Впоследствии, когда в тюрьму прибывали новые заключенные, часто в сопровождении плачущих родных, громилы-тюремщики заставляли их чувствовать себя как рабов, попавших на плантации на Юге. Я же, со своей стороны, считал своим долгом хоть немного разряжать напряженность.

— Добро пожаловать на Курорт, брат! — говорил я с широкой счастливой улыбкой, а затем обращался к их семьям. — Ребята, не беспокойтесь о нем. Тут не так уж плохо!

Тюремщикам это не нравилось, и мне приказывали заткнуться.

— А что вы мне сделаете? — говорил я. — Дадите еще три года за хорошее отношение к людям?

Конечно, они могли вновь запихнуть меня в одиночку, но, честно говоря, я их изрядно пугал. Все они знали, кто я такой, и часто, проходя мимо них, я слышал, как они бормочут друг другу:

— Это тот банкир, который проводил пресс-конференцию у нашего входа.

За месяц до того, как я сел в тюрьму, программа «60 минут» показала длинный репортаж о моем деле. Стив Крофт взял у меня интервью в гостинице «Бостон Харбор». Он сделал все, чтобы после монтажа сюжета я показался настоящим ублюдком, но зрители поняли, как обошлось со мной министерство юстиции. После этого многие СМИ жаждали услышать мою историю из первых уст.

Примерно каждые три недели в Скулкилле появлялись то телевизионщики из CNBC или швейцарского телевидения, то журналисты из Financial Times или Wall Street Journal, и брали у меня интервью в комнате для свиданий. Охранники жутко боялись, что я расскажу о них что-нибудь плохое, поэтому у них существовало негласное правило «руки прочь от Биркенфельда». К тому же мои адвокаты продолжали давить на различные правительственные учреждения, которым я помог разобраться со всем этим швейцарским банковским мошенничеством.

Стив Кон из Национального центра помощи информаторам был настоящим экспертом, когда дело касалось требований о право судии, и не ленился регулярно выражать свой гнев. Я не знаю в точности, сколько писем написали они с Дином, но я думаю, что пачка этих посланий будет потолще налогового кодекса (документ 7). В какой-то момент меня вызвали в офис тюремного инспектора.

— Да, мэм?

— Все в порядке, мистер Биркенфельд?

— Все отлично. А почему вы спрашиваете?

— Вчера мне звонили из офиса сенатора Керри и интересовались вашим состоянием.

— Мое состояние в порядке, но ему наверняка наносят определенный ущерб всякие социалисты. Кроме того, оно уменьшается с ростом национального долга. А как ваше состояние?

Они искренне меня ненавидели, а я этим наслаждался. Я не хотел, чтобы тюрьма изменила мое представление о жизни. Мне всегда нравилось превращать грязь в деньги и развлекаться при любой возможности. Конечно, некоторые заключенные слишком ревниво относились к моему статусу и считали его «привилегией, доступной только для белых». А некоторые заключенные из афроамериканского и латиноамериканского лагерей даже называли меня правительственным «стукачом».

— Полегче, братцы, — говорил я на это. — Если я такой плохой, то что я делаю здесь, рядом с вами?

А если мне говорили:

— Ты меня что, больше не уважаешь?

Я отвечал:

— А когда это я тебя уважал?

Обычно после этого они затыкались, и дальше все было тихо.

Когда я отсидел примерно два года, Стив Кон и Дин Зерб при ехали поговорить со мной. Мы уселись в комнате для свиданий. Ранее мы уже обсуждали по телефону возможность моего обращения в налоговую службу за наградой, хоть я и слабо в это верил. Но в этот раз что-то изменилось.

— Мы написали небольшое письмо, — сказал Стив.

— И отправили его в налоговую службу, — добавил Дин.