Настало время завтрака, и столы были подняты. Мы проезжали по плоской серой земле — пейзаж, безусловно, подтверждал мнение профессора Квелча об однообразии Египта. На полях мы видели нескольких волов, иногда мелькали ослы и их седоки; немногочисленные смуглые дети и женщины склонялись над своими посевами, то и дело появлялись соломенные хижины или грязные деревни. Гораздо реже нам на глаза попадались признаки современной централизованной власти — британцы проводили политику, которую сегодня полицейские называют «сдержанной». Они уже пообещали местным полную автономию и самоуправление в пределах Содружества. Возможно, им пришлось так поступить. Война исчерпала их трудовые ресурсы. Содержание империи обходилось все дороже.

— Мы проделали путь от дипломатии канонерок к дипломатии револьверов за пару поколений. — Малкольм Квелч показал, как заполнить местную лепешку фулом[374] и проглотить. — Скоро все, что у нас останется, — это дипломатия шоколадных коробок! И все мы знаем, как далеко это тебя заведет, дорогуша!

Миссис Корнелиус поднесла пропитанную маслом питу к прекрасному рту. Она не сводила глаз с собеседника.

— В моем слутшае хорошая коробка конфет всегда срабатывала, — сказала она. Ее губы сомкнулись, несколько капель начинки стекли по розовому подбородку. Миссис Корнелиус изящным движением пальца смахнула их. — Но я полагаю, тшто вы думаете, будто я малость старомодна. — Она облизала палец.

У другого человека ответный жест получился бы учтивым, но профессор Малкольм Квелч не привык к такой непосредственности; он вздрогнул от удивления и выплеснул стакан лимонада себе на колени. Когда его белые брюки залила желтая жидкость, он медленно поднял тонкие руки к Небесам.

— Тьфу ты!

— О, надо же! — У миссис Корнелиус была наготове салфетка. — Бедняжка! Не волнуйтесь. Это не трагедия.

Малкольм Квелч не ответил ей. Не опуская рук, по-прежнему поднятых как будто в знак капитуляции, он безнадежно смотрел вниз, на свою мокрую промежность, где поблескивали и мерцали кусочки льда.

Потом, с видом человека, который получил некий недвусмысленный сигнал от недоброжелательного бога, Квелч откинулся назад с покорным вздохом, а миссис Корнелиус изящным жестом коснулась его колена.

Глава тринадцатая

Величайший город Африки, Каир пахнет кофе, мятой, сточными водами, верблюжьим навозом и свежим шафраном; жасмином, пачулями и мускусом; сиренью и розами; керосином и моторным маслом. И еще он пахнет далекой пустыней и глубоким Нилом. Он пахнет древними костями.

В переулках и на бульварах, переполненных памятниками пяти тысячелетий и десятка завоеваний, множество людей, европейцев, уроженцев Востока, африканцев и местных обитателей — и от всех этих людей пахнет одинаково: пот, розовая вода, накрахмаленная ткань, карболовое мыло, табак, ладан, макассаровое масло, чеснок. Запахи пропитывают парижские платья, костюмы с Сэвил-роу[375], свободные джеллабы или черные чадры. Поток трамваев, грузовиков и лимузинов, ослов, верблюдов, мулов и лошадей движется во всех направлениях по мостам, переброшенным через Нил в узких местах, между Старым Каиром и Гизой[376]. Этот постоянно движущийся поток людей и транспорта вливается в бесконечно запутанный лабиринт улиц, пока город не заполняется до отказа. Возле всех мечетей, церквей, синагог и алтарей толпятся мужчины, юноши и малые дети. Мешая друг другу, они пытаются продать туристам какие-то безвкусные фальшивки, чтобы путешественники могли навеки сохранить память о городе, который великий арабский поэт назвал Городом Книги, потому что здесь в течение многих столетий в относительной гармонии жили евреи, христиане и мусульмане, разделившие общий Завет.

— Каир — ключ ко всему этому миру, — объявил Малкольм Квелч. — Он не похож на остальной Египет, и тем не менее здесь проявляются все свойства страны.

Профессор сделал паузу и выглянул в окно, за которым виднелся оживленный бульвар; если бы не пальмы и фески, можно было подумать, что мы в Париже или Берлине. Каир оказался самым приличным, цивилизованным городом, который мне удалось увидеть после отъезда из Парижа. Когда мы попали в эту столицу, в самое сердце фанатичного интеллектуального ислама, все опасения и страхи рассеялись. Ваххабиты или «Вафд», неважно — эти фанатики не осмелятся явиться в Каир при свете дня.