Читаем Иерусалим полностью

Вот вам, как говорится, портрет-черновик, причем смятый от злости и досады. Вот лицо частного сыщика, побитая жизнью, бурбоном и мордоворотами гальюнная фигура Стадса Гудмана на гребне грязной пены и барашков-баранов очередного захудалого городишки, выгоревшего мирка, павшего, как все женщины Стадса. Вот как перетаптываются топтуны, филонят филеры у окна с жалюзи в нарезном свете, в бесконечном безделье между делами. Время простоя без убийств просто убивает.

Стадс глубоко и довольно затягивается шариковой ручкой. Скуксив жестокие и жесткие губы в сфинктер, пускает изворотливого джинна воображаемого дыма в простроченные лучи и думает, как похожи эти периоды затишья в его профессии на те, что переживают люди на актерском поприще. Стадс – гетеросексуал с серьезной вагинальной зависимостью, который никак не может бросить дурную привычку расходовать по сорок дамочек в день, – не терпит актеров и театралов по той простой причине, что они все педики, люди разных оттенков и тэ дэ. Научный факт. Но все же Стадс представляет, каково им без работы, когда они «отдыхают между ролями». На этом безрыбье хоть топись, знает он. Что там, даже Стадс иногда сидит и выдумывает какое-нибудь гипотетическое запутанное дело, чтобы мысленно раскрыть, а он-то вообще крутой бруклинский авторитет старого толка, который думает кулаками и бьет головой. Даже сны у него не черно-белые, сны у него – радио. А как быть какому-нибудь невротичному эпизоднику, когда из студии не звонят? Матерый сыскарь голову дает на отсечение, что эти тепличные цветочки все время проводят в репетициях для кастинга – на который их никто не позовет, – на роль ковбоя или охотника, что-нибудь такое маскулинное. Кто знает, может, даже частной ищейки? Он сухо хмыкает от одной мысли и тушит ручку в подвернувшейся кофейной чашке. Для роли Стадса понадобится до черта грима.

Ну да, он не красавчик. Ему нравится думать, что у него вид поживший и обжитой – вот только обжитой тремя поколениями буйных литовских алкоголиков, которых наконец выселяют после вооруженной осады, а помещение так и торчит десятилетиями заброшенным и служит разве что туалетом для местных бездомных. А потом его сжигают ради страховки. Он сидит за зеркалом туалетного столика в своем злачном кабинете и изучает место преступления на лице: проходите-проходите, тут не на что смотреть. Охватывает взглядом беспорядочные складки лба – вулканического утеса, вздымающегося от заросшей опушки бровей к зализанному пику, откуда до темечка тянется пологий склон черной и скользкой травы. Глаза полны пессимизма и какого-то неопределенного расстройства личности; глаза, повидавшие слишком много всего – с разной высоты и под разными углами на приблизительно равном удалении от носа-ледоруба, который разбивали чаще, чем сердце шлюхи. А поверх всего – редкая, но заметная щепотка гравийной присыпки из бородавок размером с воздушный рис, чтоб никто точно не проглядел асимметрию, – разбросанные по лицу сигналы к закадровому смеху для тех, до кого с первого раза не дошло. Люди ему говорили, что его внешность – далеко не картина маслом; ну, они явно не знакомы с кубистами.

Где-то в здании – а может, и в его приемной, – требует всеобщего внимания, как избалованный ребенок, телефон. Стадс зовет свою забывчивую секретаршу – «Мам? Мам, звонят», – но она, очевидно, на очередном своем непостижимом перерыве, наверняка прямо связанном с вышеупомянутой забывчивостью. Каждый раз, как он наезжает на пару дней из Лондона, советует ей сменить лекарства, но она разве послушает. Женщины. И с ними жить нельзя, и носки свои иначе не найдешь. Десять звонков, а потом автоответчик – его собственное сообщение, которое он позаботился загодя записать поверх ее, когда прибыл вчера. Ей-то звонят нечасто, тогда как он может понадобиться клиенту или агенту в любое время дня и ночи, по крайней мере в теории. Когда уедет, эта пустоголовая стрекоза в любой момент может заново записать свой извиняющийся лепет, а тем временем пусть почтет за честь, что его роскошный бас вгоняет в трепет тех ее ровесниц, которые еще помнят, как пользоваться телефоном.

– Привет. Это Роберт Гудман. В данный момент я отсутствую, но оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Спасибо. Счастливо.